В письме Абрахаму от 29 мая 1918 г., в ответ на рассказ того о болезни матери, Фрейд заметил, что после смерти своей матери сам почувствовал бы себя «немного свободнее», поскольку его ужасала мысль о том, что ей придется узнать о его смерти.

В 1899 г., когда мать и беременная жена Флисса были больны, Фрейд писал ему:

«[Как] ужасно, когда болеют и умирают наши матери, единственные, кто пока еще стоит между нами и небытием».

Здесь мы видим один из многочисленных примеров, выступавших в качестве предзнаменования тенденций, характерных для последних лет жизни Фрейда. Фрейд много раз высказывал сходные мысли, вплоть до смерти своей матери. Впоследствии он повторял их и в отношении других родственников. Он имел в виду, как мы это увидим из писем, процитированных позже (например, в главе 24), то, что перед лицом смерти особенно мучительны перспективы навеки расстаться с теми, кого любишь, и боль, остающаяся в сердцах выживших. Несомненно, Фрейд не мог позабыть собственную боль от утраты дочери Софии, Антона фон Фройнда, племянницы, многих друзей и особенно своего внука Хейнеле, которого он любил больше, чем кого бы то ни было еще. Подчеркивая свою обязанность продолжать жить, Фрейд не мог думать о самоубийстве. Похоже, что перспектива отказаться от курения, что обычно приводило к спаду его творческой активности, пугала его куда больше, чем ожидаемые мучения. Мысль о самоубийстве никогда не приходила ему в голову, даже в пору наиболее тяжких страданий последующих лет, что красноречиво подтверждают события весны 1938 г. (см. главу 26). Прежде всего он стремился продлить свою жизнь как можно дольше, однако хотел быть уверен, что его умирание не затянется. Эту позицию он выразил в одном из писем к Флиссу (6 февраля 1899 г.), сообщив, что «искусство обмана пациента у нас стоит не высоко. <…> Надеюсь, что, когда придет мое время, рядом со мной окажется достойный человек, который отнесется ко мне с большим уважением и сможет подсказать мне время, когда я буду должен уйти» (см. главу 5). Человек, после смерти Антона фон Фройнда написавший, что тот умер достойно и в полном сознании безнадежности своего положения, желал слышать истину и, узнав ее, не стал бы сам прерывать свою жизнь.

Но даже представление Дойча о «неготовности» Фрейда к тому, чтобы узнать об истинном положении вещей, оставляет без ответа массу вопросов. Почему Дойч не поговорил начистоту с членами семьи Фрейда и не обсудил создавшуюся ситуацию с Рие или Шницлером? Почему он сам не предложил консультанта? Почему подумал о кандидатуре Пихлера только спустя месяцы?