14 сентября 1949

Странное чувство отсутствия дома, ни здесь, ни в Москве, ни на даче (здесь все же роднее всего).

‹…› Ездил в Пулково и в Царское по строительным делам. Желто-белый Александровский дворец на фоне зелени похож на contes des fées[388]. Опять – вне людей. Архитектурная краса. Старые, старые деревья зеленые и голубое питерское сентябрьское небо.

15 сентября 1949

Целый день – цепь неприятных вещей, малых и крупных, так что больно, неприятно, противно и болит голова. Последнее звено – книжные лавки, в которых больше не торгуют иностранными книгами.

18 сентября 1949

…ходит совершенно впавшая в детство и все забывающая, путающая людей и десятилетия Вера Павловна, почти сумасшедшая. Так грустно, финал жизни, умирание заживо. И так просто и хорошо в таком состоянии умирать. Вместе помесь «Вишневого сада», осенней грусти и просто чего-то кладбищенского.

23 сентября 1949

Неотвязчивый минор, тревожное состояние, полная атрофия самолюбия, вечная тень requiem’а.

‹…› …сам – машина. Усталость. На Волковом, венки на павловскую могилу. «Развеял миф о душе». Сплошной условный рефлекс, никаких категорических императивов. Солнце, могилы, осенние деревья. Громадные плиты, придавившие могилу у Рождественских.

25 сентября 1949

«Меланхолия» [Дюрера] в старинной синей раме. Из радио Бах, Сигети. За окном солнечная осень, предсмертное зелено-желто-красное одеяние природы.

‹…› Гуляли часа три по лесу, по полю, вдоль реки. Последние грибы. Грустные осенние разговоры, об умирающем Веснине, о Вере Павловне.

Задерган. Каждая минута неуверенность в сделанном, испуг за недоделанное и некогда думать. Творческая линия совсем захирела. Что же делать? Меланхолия сильнее, страшнее и безнадежнее дюреровской.

2 октября 1949