В окно холодная белая ночь.

26 мая 1950

…особая меланхолия от людей и предметов. В домах, в людях слишком говорит прошлое, умершее.

Здесь на квартире вспоминаются Рождественский, Николай, Миша Хвостов, отец. Все предметы: стулья, картины из прошлого. Пресненский стол, который матушка покупала больше 40 лет [назад]. Маленький шкаф, в котором 50 лет тому назад укладывались книги Николая и мои.

28 мая 1950

Жалкое привидение Троицына дня. ‹…› Здесь [на даче] кажущийся остров. Людей, кроме своих, не видно. Уютная зеленая стена кустов орешника, дубков, цветущей сирени, темных елок. Вдали мелкая, совсем обмелевшая Москва-река.

На столе толстая книга 1915 г. об истории прохоровской фабрики с фотографиями деда Никиты Васильевича Васильева, Теребина и многих пресненских людей. Словно через окно заглянул в прошлое полвека назад.

Радио – Гайдн из Швейцарии. Это все – занавес. А за занавесом книг клокочет Москва. Академические сложности и безвыходности.

11 июня 1950

В сознании зияющая пустота. Атрофируются все жизненные зацепки, стремления, желания. Осталось «объективистское» созерцание, не интегрирующее. Перелистываю новые физические журналы, старые книжки по истории, по искусству, читаю детективные романы и «все течет» – ничего не остается. Голое, не заинтересованное сознание, не переходящее в дело, в активность. Очень странное состояние. Таков диагноз.

14 июня 1950

Кажется мне, что я близок к концу (физически, сердце, дыхание).

18 июня 1950

Каждое утро рано просыпаюсь, но не хочется начинать жить, перспективы тяжелые, тягучие и часто фальшивые. Наоборот, с облегчением каждый день засыпаю, выключаюсь на 7 часов.

На ЗиС’е из Москвы сюда. Каждый раз «минувшее проходит предо мною». Кунцево, следы Богдановки. Жалкие следы пруда на шоссе, на котором купались с Николаем и дворником Павлом. В этом пруду научился плавать. 20-я верста (теперешняя Баковка), старые деревья Гусевой Полосы, около которой целые облака «формировавших» воспоминаний. Научная философия, Борис, японская война, Цусима, 1906 год.