…чувствую как изменяюсь, старею, слабею. Трудно дышать. Иногда совсем мучительно. Посмотрел на себя в зеркало, опухшее, желтое, плохо бритое лицо. Здесь сижу, как затравленный волк, в голубой комнате закрывшись, боюсь телефонных звонков, посетителей, безумной Веры Павловны, ходящей по дому. На даче одиночество лучше. Через окна простор, снег. Здесь все сжато и стиснуто и трудно дышать.

А главное, нет большой мысли, нет творчества. Для этого нужно спокойствие, лаборатория, время. Без этого жизнь – мука…

‹…›

Таким людям, как я, по-видимому, надо с 60 лет становиться анахоретом, философствовать и тихо умирать. Оглядываясь на себя, вижу, что я рос необычно, «философствовать» стал лет с 10, недаром отец еще тогда дразнил «философом». Надо бы писать воспоминания, но нужно время и спокойствие. Я не столько видел, сколько передумал в жизни.

2 марта 1950

Окончательно теряю все точки опоры. От «я» остался только механизм, перемещающий деятельность от одного дергающего обстоятельства до другого. ‹…› Человеческое бытие, доведенное до абсурда. Каждый день провожаю с облегчением, хорошо, что прошел. Как будто бы следующий день сулит другое.

12 марта 1950

33 года назад – февральская революция. Луцк, антресоли, ночной вестовой с нешифрованной радио из Берлина: «Ваше благородие – нешифрованная передача». «В Петербурге революция. Тридцать тысяч душ присоединилось к восставшим. Родзянко – президент России» – это текст радио из Hayen’a, переданный в ночь с 28-ого февраля на 1-ое марта. Начало совсем нового в мире.

Отчетливое ясное чувство облака, собравшегося на минуту и разлетающегося. Сознание «я» – призрачное бытие такого облака как «целого». Все бежит, течет, меняется. Ничего прочного, начиная от электронов и протонов и кончая спиральными туманностями. Сомнительное постоянство «целого», о котором ни у кого никакого представления. «Я», свой мир, воспоминания, люди, близкие, знакомые, дом, квартира, книги, пейзажи, слова, сны, краски, картины, музыка, «история» – все мимолетное, субъективное, которое навсегда уйдет как растаявшее облако, вернее, вместе с ним.

Неделя после возвращения из Ленинграда – дергательная. Встречи с избирателями. Речи. Записки: «почему до сих пор не вступаете в партию?» ‹…›

Здесь тихий оазис. Белый снег, голубое небо. Солнце. Радио с Бахом, Бетховеном и Брамсом и душевная тишина.

‹…› трудно дышать (комбинация сердца и эмфиземы).

‹…› В радио Григ, смерть Азы[395]. Хочется под эту музыку и исчезнуть в небытие.

19 марта 1950

Комната залита весь день солнцем. К Москве-реке белый тающий снег. Через три дня – астрономическая весна. Но «без руля и без ветрил», все кажется субъективным театром. Хочется схватиться за что-нибудь основное, незыблемое. А за что ни схватишься – условность. Даже сны в словах, в понятиях, в образах совсем условных, они могли бы и не быть и замениться другими. При этом полное практическое совпадение. Все кстати, все угадано. ‹…› …остается «печаль», налагающая фон на все существование.