Есть и примеры отождествления себя с другими литературными персонажами. 6 октября 1912 г. Вавилов пишет: «Наконец-то нашел я и свое отражение, я – Пер-Гюнт»[478] – и рассуждает о возможной встрече со страшным Пуговичником. 27 октября 1915 г.: «…я не с меньшим удовольствием кричал „Эврика“, чем умирающий Balthasar van-Claes»[479]. 27 августа 1909 г. Вавилов написал: «…вижу свою путеводную звезду в чудном образе профессора Бержере»[480], спустя 30 лет, 6 апреля 1940 г.: «Я сам немного на Бержере похож».

Интересно, что в предыдущей записи от 4 апреля 1940 г. Вавилов писал: «Философия Бержере: жизнь на нашей планете есть „болезненное явление, язва, словом что-то отвратительное, чего не бывает у здоровых и хорошо устроенных звезд“». Другой, более ранний пример описания своей философии через философию литературного героя: «Появилась у меня очень скверная философия. Все равно, всё пустяки, и все равно придется умереть. Заглушаю ее работой, книгами, шахматами, но в „пустые“ минуты она страшна. Философия пушкинского Мефистофеля» (28 октября 1916).

Книжный мир, в котором прятался Вавилов, имел свою топографию. Грубый набросок карты этого мира можно попытаться сделать, основываясь на частоте упоминания в дневнике писателей и на некоторых «окололитературных» записях самого Вавилова[481].

Если не считать Пушкина (о котором – как и о других поэтах – речь еще пойдет особо), на первом месте по частоте упоминаний в дневнике, разумеется, Гете и его «Фауст».

Формально на втором месте – около 60 упоминаний – Гоголь. Ему посвящены три большие записи в связи с торжествами по поводу 100-летия смерти писателя (21 марта, 26 и 29 апреля 1909 г.; первая из них – даже частично в стихах). Вавилов любил Гоголя за его ранние произведения: «Настоящий Гоголь – это Гоголь Майской ночи, Сорочинской ярмарки, а Гоголь Ревизора – уже фальшивый» (21 марта 1909). В сороковых годах Вавилов опять перечитывает именно раннего Гоголя.