Явно небезразличен был Вавилов к А. Франсу (упоминает его почти так же часто, как Гофмана). Но отношение к нему резко колебалось: от принятия – «У Франса нахожу что-то свое, совсем близкое» (30 ноября 1915) – до ненависти (4 апреля 1940) – и обратно.

Из отечественных писателей часто упоминаются еще Д. С. Мережковский и В. В. Розанов (оба по 11 раз, из которых 10 – в ранних дневниках). В самой первой записи, 1 января 1909 г., Вавилов называет главным литературным событием прошедшего 1908 г. прочитанный сборник стихов Мережковского «Бог и черт». Благоговением перед Леонардо да Винчи, продлившимся всю жизнь, Вавилов, по всей видимости, также обязан роману Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» из трилогии «Христос и Антихрист». Но зато через несколько лет Вавилов в Мережковском разочаровался, причем очень сильно («Какая-то касторка, а не книги» – 28 марта 1915 г.), а в Розанове – не настолько (даже перечитывал его в 1943 г.). Молодой Вавилов отыскивал в себе черты любимых писателей или их персонажей, и Розанов (дважды упомянутый в этой связи) стоит в одном ряду с Достоевским и Гофманом (трижды так упомянутыми): «…по своему характеру я чем-то родственен Достоевскому, Розанову и Бекфорду[484]» (27 мая 1912). «Я, как уже писал, немножко из Гофмана, Достоевского и Розанова» (31 декабря 1912).

Остальные писатели упоминаются реже, хотя иногда Вавилов особо выделял какие-то отдельные тронувшие его произведения. Так, например, большое впечатление произвели на Вавилова изданные в 1912–1915 гг. «Письма» А. П. Чехова, а также, позднее, его пьесы. «Раздирающая по безнадежности чеховская музыка „Трех сестер“. Если разглядеть – видны пропасти…» (20 июня 1945). О «Сирано де Бержераке» Э. Ростана (1868–1918) Вавилов написал 27 февраля 1915 г.: «…поистине великая это вещь! Трогательнее и красивее ничего не читал в жизни. Отныне Bergerac „моя“ книга, наряду с Фаустом, с Пушкиным».

По-видимому, из любви к «Сирано…» позднее был прочитан даже «плохенький французский роман» (30 августа 1945) «Д’ Артаньян против Сирано де Бержерака» П. Феваля (1816–1887). Помимо любимых писателей Вавилов, разумеется, читал и всех остальных: модных, подвернувшихся под руку, каких угодно – потреблял в больших дозах любую литературу от французских авантюрных романов до произведений советских писателей вроде А. Н. Толстого (1882–1945) и А. А. Фадеева (1901–1956) или таких неожиданных книг, как «дамский русско-итальянский роман» (19 июля 1949) «Мы – живые» А. Рэнд (1905–1982). Требовательность к уровню прочитываемых книг понизилась еще в молодости, в армии. «Читаю „Les fils de Judas“[485] Ponson du Terrail. Прелесть, хотя и глупо. И, пожалуй, талантливо» (28 декабря 1914). «В сущности ведь это почти счастье. Сижу сейчас один в комнате, курю, передо мной лежит только что прочитанный Ponson du Terrail. ‹…› „Les fils de Judas“ не читается, а глотается – в конце этого проглатывания, конечно, „ниц“[486] – это книжный шоколад, чай, что угодно. Это даже не Дюма, хотя и здесь столько французской gaiete[487], „шампанского“. Литература совсем в стиле „пустого места“. Боже мой! „Faust“ и „Les fils de Judas“! Тот врезается словно ножом, тяжел, иногда невыносимо скучен, но врезается, а этот – прочел и тю-тю, нет его. Спросить себя самого завтра о всех этих Tony, Alèa etc. – останется только легкий приятный дым. Купил себе еще P. du Terrail’ я. Что же делать?» (30 декабря 1914). Читая дю Террайля (автора более 200 приключенческих романов), Вавилов сам себе удивлялся: «Привык за войну к этой времябойной литературе, а до войны такое чтение казалось преступлением перед Богом и самим собою» (1 ноября 1915) – но продолжал потреблять подобное низкосортное чтиво, не читать в свободное время он просто не умел. За следующие десятилетия ничего не изменилось: «Читаю всякую дребедень, от которой ничего не остается. Для чего такое чтение, не понимаю. Похоже на жвачку резины. Заполнение времени, убегание от самого себя. Но читаю» (23 марта 1940). В лучшем случае Вавилов читал писателей уровня Дюма. «Изучил за время болезни „мушкетерный“ вопрос. Прочел „Мемуары д’ Артаньяна“ сочинения какого-то графомана XVII в. Марто, потом „Трех мушкетеров“ и, наконец, „Les vrai mousquetaires“[488]» (27 января 1943). В дневнике упомянуты также другие писатели уровня Дюма и ниже – Э. Габорио (1832–1873), Э. Сю (1804–1857), Г. Леру (1868–1927), в списках прочитанного есть А. Кристи (1886–1976), Р. Стаут (1875–1975), Ж. Сименон (1903–1989). «…нужна конкретная работа или детективные романы. Среднее – невыносимо» (14 января 1951). Вавилов читал «дурацкие немецкие фантастические романы» (12 декабря 1943). Из произведений Г. Уэллса – кроме уже упоминавшихся «Войны миров» и «Первых людей на Луне» – был выделен (подтолкнул к небольшому философскому рассуждению в записи от 27 июля 1937 г.) философский роман «Мистер Блетсуорти на острове Рэмполь». Фантастика и – в нынешней терминологии – «фэнтези», сказки для взрослых, хорошо подходят для того, чтобы забыть о реальности: кроме сказочников-классиков (Гоголя, Гофмана, По и т. п.) Вавилов читал и произведения попроще в этом и близких жанрах – вроде «Призрака оперы» и т. п. Также Вавилов любил исторические романы, биографии, воспоминания. О совсем не сказочных «Дьявольских повестях» Ж. А. Б. д’ Оревильи (1808–1889) Вавилов написал: «Книга талантливая, страшная, французская и на 100 процентов безнадежно атеистическая. Материализм на практике. Действительно дьявольский хохот над людьми, запутавшимися в сознании, приличии, морали и зверском элементарном существе» (31 октября 1943). Впечатление от романа «Неведомый ученик» Ф. Перри (1885–1974) о Христе и его последователях: «…в конце до слез. Улетающая душа, и так неуютно на свете» (14 июня 1946). Через месяц, о романе «Энтони несчастный» Х. Аллена (1889–1949): «Кончил громадный роман Allen’a: „Anthony Adverse“. Все то же: Иов и можно бы не рождаться» (19 июля 1946); «Все назойливее в „мысленных экспериментах“ встает фигура вроде Anthony Adverse…» (18 августа 1946). Пьесы импрессиониста А. Шницлера (1862–1931) попали в «удивительный резонанс с тем, чем volens nolens[489] занята голова: „игра“ и „действительность“, „сон“ и „явь“» (19 февраля 1950).