«вселенскую роль живого, людей, самого себя»
«„Душа“, сознание ‹…› Для этого призрака вся история, вся жизнь. Без него непонятно, чем груда камней хуже людской семьи»
«игрушке „я“»
«пустышке „я“»
«Мне все яснее, что „я“ – какое-то легкое дуновение, налет на темную, движущуюся, изменяющуюся материю. При этом налет этот тоже полностью материальный, неразрывно связанный с „темной“ материей. ‹…› Полная готовность каждую минуту уйти из жизни, т. е. к испарению „налета“. Пусть мир крутится, но к чему эти „налеты“, если они ни на что не действуют»
«трагедии „я“»
«тяжести „я“» (
«Все „несчастия“ человеческие проистекают только из „я“»
«Самое замечательное, это чувство себя, „я“. Это громадный творческий двигатель, именно „я“ и определяет возможности „максвелловского демона“»
«…„я“ совсем не „божественно“. В большинстве случаев маленькое оно, примитивное, все на службе физиологии».
Вавилов непостоянен в своих мыслях о создании (или самосоздании) бога: «Сознание и „я“, бесконечно экстраполируя его развитие, создавая возможности, можно почти довести до „всемогущего“ состояния. Но этот „конструированный бог“ едва ли кому-нибудь для чего-нибудь нужен» (НЗ, 19 декабря 1950). Через две недели оказывается, что нет, он таки нужен – подводя итоги прошедшего года, философскую часть записи Вавилов ограничивает одной-единственной фразой: «Желаю, чтобы люди вышли наконец на спокойную дорожку, ведущую, где „eritis sicut Dei“[491]» (31 декабря 1950). Правда, стоит помнить при этом, что новых вавиловских «богов» тоже два: один – «построенный» сознательной волей людей, другой – эволюционно «самособирающийся» посредством людей как пассивного сырья. Да и само пожелание (змея-искусителя) «быть, как боги, знающие добро и зло» имеет очень неоднозначные смысловые оттенки.
«Сознание и „я“, бесконечно экстраполируя его развитие, создавая возможности, можно почти довести до „всемогущего“ состояния. Но этот „конструированный бог“ едва ли кому-нибудь для чего-нибудь нужен»
«Желаю, чтобы люди вышли наконец на спокойную дорожку, ведущую, где „eritis sicut Dei“
»
Мизантропия Вавилова противоречила его попыткам слиться с народными массами и общему альтруизму.
Мечты об уединении записывались одновременно с жалобами на одиночество.
Отвращение к материализму сочеталось с увлеченностью физикой, с тоской по эксперименту.
Десятилетиями бьющийся над самой таинственной из тайн – «загадкой сознания», – Вавилов вдруг писал иногда о «бедности, прозаичности, элементарности и даже грубости сознания» (12 ноября 1950).
«бедности, прозаичности, элементарности и даже грубости сознания»