А в длинных антрактах отведал яств из буфета, где трудились официанты в старинных ливреях.

Не буду утомлять пересказом либретто из жизни негритянского (афроамериканского) населения США. В роли Порги могучий и по своему басу, и по телосложению Моррис Робинсон, Бесс поет прекрасное сопрано Кристин Льюис. Все было хорошо в первом акте.

Во втором публику развеселили режиссерские новинки: артисты пели свои арии, спускаясь в зал и раздавая клубнику и булки зрителям, сидевшим в партере. И когда вдруг вроде бы и по либретто замученная жизнью Бесс — Льюис приходит после измены с любовником домой к любимому Порги, то мучается, спит в лохмотьях на полу, словом, страдает.

Но внезапно мне показалось, что сцена беспробудного сна Бесс слишком затянулась. Это же словно почувствовал и ее партнер Порги — Робинсон. Он стал будить свою Бесс, откинул одеяло, в которое та с головой завернулась, стал что-то говорить ей. Но Бесс не отзывалась. Порги — Робинсон, по либретто не поднимающийся на ноги калека, вскочил и поднял Льюис на руки. Она не двигалась. А оркестр продолжал тихо наигрывать мелодию, на которой все и затормозилось.

Публика ничего не понимала: занавес не опускали, народ полагал, будто ему преподносят современный вариант, то бишь новое прочтение оперы.

И только когда на сцену выбежал доктор с прибором для измерения давления, по партеру пронесся шорох. Перешедший в ропот. Я буквально свесился из ложи. Ни глаза, ни мой театральный бинокль не врали. Певица потеряла сознание. Затем врач стал светить лучом прямо в глаза Бесс, она же Льюис. Никакого эффекта.

Порги обратился к залу. Приложив палец к губам, он просил тишины. По радио громко объявили, что просят никого не расходиться. Затем еще раз предложили нам оставаться на местах.

Тут на сцену выскочила сначала одна бригада врачей «скорой», за ней въехала, именно въехала на машине, — вторая. Итальянцы, всегда немножко опаздывающие, на этот раз успели. Стали на глазах публики проводить манипуляции с грудной клеткой певицы. Затем человек восемь подняли ее на руки и уложили на подиум на сцене. Почему-то близко к партеру, прямо у оркестровой ямы.

Виделось, что Кристин Льюис умирает. Зал задрожал, шепоток переходил в громкий и тревожный обмен мнениями. Дали полусвет, а затем и свет. И вдруг лежавшая в полнейшей прострации Льюис очнулась и приподняла голову, закрылась рукой от света. И раздался вздох облегчения: жива!

Порги — Робинсон подошел совсем близко к оркестровой яме, где сидели перепуганные музыканты, и показал жестом нам всем: Льюис очнулась. И только тут, по прошествии четверти часа, занавес опустился.