До чего славным обещал стать наступивший день. Я ехал за наградой — нечаянно-нежданной, редкой и потому очень дорогой. Белая рубашка, любимый галстук красного цвета, ботинки, начищенные до блеска сыном. Пальто — и то отгладила жена.

Настроение чудесное. И даже утренняя давка в родном моем вдоль и поперек изъезженном метро воспринималась спокойно. От Охотного Ряда до ЦПКиО, потом за город на машине: опаздывать никак нельзя.

В вагоне меня как-то развернуло, здоровый парень, со знойного юга приехавший, случайно рванул пальтишко, да так, что расстегнулись пуговицы. Хорошо, хоть извинился. Еще один, росточком поменьше, сначала прямо прилипший к моей спине, вдруг начал энергично пробиваться к выходу. Прямо непонятный водоворот, нарушивший мое умильное настроение.

И внезапно, словно само собой и без моего ведома, включилось чувство опасности: происходит не то. И вдруг почуял, ощутил, что из внутреннего левого кармана пиджака исчезли документы — редакционное удостоверение и пропуск в Олимпийский комитет. Расталкивая людей, рванул за мелким парнем, уже выходившим из вагона на «Библиотеке имени Ленина». Схватил его за шиворот. И гаденыш, улыбаясь бесстыдной своей улыбкой, протянул мне газету — в свернутом трубочкой «Московском комсомольце» две мои корочки. Работал со мной настоящий профи: мгновение, газета выбрасывается, и доказать уже через секунду ничего невозможно.

Спасибо, дорогой мой и давно ушедший дружище Алик Шумский. Гениальный журналист, а еще и прекрасный самбист, учил меня не только писать статьи. При всей своей бестолковой неспособности к боевым искусствам, освоил я с помощью Алика и единственный прием самбо, который тот называл «болевым заламыванием правой руки назад». Шумский оказался прав: чуждое мне самбо с того далекого 1975-го пару раз действительно пригодилось. И через несколько десятилетий я, сам того не ведая, выполнил прием автоматически, с непонятно откуда взявшимися злобным удовольствием и проснувшимся умением. Ворюга заорал: «Отпусти, нэ хотэл, сами выпэли. Болно, болно!»

И от того, что ложь была нагла, беззастенчива, а держал я карманника крепко, ко мне пришла дикая, нечасто посещающая уверенность: «Откуда, говори!» И карманник выдохнул название одного из любимых мною южных городов, откуда родом один из лучших моих друзей. «Документы!» — заорал я. «Нэту, нэту, правда, клянусь, дома».

Быстро глянул вверх и налево на метрошные часы — 8.41. Подталкивая вперед и держа нехорошего человека на заломе, я быстро перешел на другую сторону платформы: сразу трое молодых милицейских-полицейских ждали там поезда. «Поймал карманника», — радостно сообщил я троице в шинелях. Те отшатнулись, будто от прокаженного. «Мы с другой станции», — только и успел ошарашить меня самый, видно, совестливый, проталкиваясь к дверям подошедшего поезда. Остальные в мою сторону и не глянули.