«Милиция! — я звал громко и коротко. — Полиция!» Ну где же она, на этой центральной станции, где рядом и Кремль, и правительственные учреждения, и десятки тысяч пассажиров в этот утренний час пик. Обычно люди в шинелях только и заняты тем, что проверяют документы да гребут штрафы или что-то вроде того, у любимых своих — таких вот как мой, темноволосых клиентов сугубо восточного вида. И как охотно, с желанием, явным умением это проделывают.

Парень начал рваться: «Отпусти!» Я держал. Послышалось более грозное: «Отпусти, гад!»

И я заорал на всю станцию: «Люди, помогите, я поймал вора!» Спешащая толпа взирала на меня с удивленным безразличием. Суета, толкотня, но народ как-то очень естественно обтекал нашу живописную, наверное, пару: умело, не соприкасаясь с нами и не вставая на пути. Мы оставались картинкой или сюжетом из иной жизни, не вписывающейся в эту хорошо одетую, спешащую, рвущуюся в подходившие поезда круговерть. Иногда я даже слышал тихое, вроде как и благодарное: «Черного поймали». Или похлеще: «Ну, черно…ый, дождался». Но ко мне, словно к прокаженному, никто не подходил и близко.

На часах 8.43. И вдруг подбежал молодой белобрысый человек в спартаковском шарфике. Быстро схватил рвущегося из моих рук вора за локоть, крикнул мне на ходу: «Давайте наверх, там после лестницы — на переходе — милицейский пост. Они там всегда стоят». И мы резво заспешили вверх по лестнице. Именно быстро, потому что мы втроем двигались словно в вакууме. Вор извивался, мы держали. Толпа безмолвствовала.

Но наверху — опять ни единого стража. Единственный мой помощник отпустил чужой локоть: «Извините, больше не могу. Ну, ты, мразь… Твое счастье!» — Это уже ворюге.

А я все держал. Снова по лестнице, теперь вниз, опять на «Библиотеку». Иногда орал: «Люди, люди…» Но крик мой тонул в шуме причаливающих и отчаливающих поездов, суете, полном безразличии.

Устал я страшно. И вор учуял слабеющую хватку. Перестал клясться и божиться, рвался. Елейная восточная вежливость перешла в ругань. Потом полился тюремный мат, и моя бедная мать наверняка заворочалась на нашем Ваганькове. Не было сил ни держать, ни отвечать. А поймал я точно того: вертлявый уже сам вовсю орал мне, что захотел бы, так срезал мой толстый бумажник на кармане брюк. Он был профессионалом, от которого я мог бы хоть на время, но избавить дорогих моих москвичей. Их легкое шевеление пальцем, чуть-чуть сочувственной помощи — и карманник оставил бы их в покое хотя бы на несколько лет.

Но толпа торопливо текла мимо.

8.47 на метрошных часах. Всего шесть минут, а кажется — вечность. Иссякли силы. И я отпустил, даже не ударив напоследок по ненавистному заду. Он спокойно даже не бежал, а шел впереди, извергая матерщину. Но самым обидным был не мат, а его: «Что, помогли, а? Рагинда… Да плэвать на тебя все хотэли…»