Нелегко было. Какая учеба. А он вместе с ребятами-слесарями записался в секцию акробатики в теперь кажущемся крошечным, а в послевоенные годы гремевшем Дворце спорта «Крылья Советов» на Ленинградке, в двух шагах от «Правды». Там и познакомился с парнями из Циркового училища, которые пригласили его заглянуть к ним, на соседнюю улицу. Да, в те дальние времена все было близко, Олег заглянул. И стал «цирковым».

Его мама Мария Михайловна восприняла это неожиданно тяжело. Даже ходила в Цирковое училище, умоляла выгнать сына и «не портить жизнь парню из рабочей семьи».

Никаких генов и благородного наследства. Все своим адским трудом. Начинал эквилибристом, ибо природное чувство баланса было развито чрезвычайно. Потом «работал» (опять цирковое выражение) на свободной, то есть не натянутой, проволоке, что еще труднее, чем на натянутом канате. А потом, в начале 1950-х, в нашем цирке появился новый коверный. Он выходил без принятых тогда парика и яркого грима. Лишь маленькая накладочка на носу, чтобы казаться курносее. Пиджак обычный, только немного мешковатый, брюки широкие — обыкновенный малый с соседней улицы. За все время, а он появлялся в двух отделениях, Олег не произносил и дюжины слов. Пародировал, заменив клоунскую речь жестами. Мог экспромтом изобразить любого артиста, только что выступившего.

Подготовил классные репризы. Вдруг у него переставал удаваться номер на не натянутой проволоке. Даже режиссеры советовали: «Не мучайся, выброси труднейший трюк, потом само придет». А он десятки часов репетировал, падал, мучился, и трюк вернулся. Но не сам собой. В цирке ничего само собой не бывает.

Он выходил на арену поваром и жонглировал разнообразнейшими предметами, что считается в цирковой иерархии особенно трудным. Однажды прямо на нашей кухне принялся одной рукой жонглировать ждущими превращения в яичницу яйцами, перепугав домработницу Клаву, выстоявшую за ними очередь в «Елисеевском». Клава зря волновалась: Олег не разбил ни единого.

Любил спрашивать, какой из всех его номеров больше нравится. Я честно отвечал — «солнышко». Попов выходил один на манеж и пытался поймать лучик уходившего от него солнца. Тот убегал, прятался, а в конце концов Олег его все-таки ловил, трогательно «заворачивал» в пиджак и под гром аплодисментов уносил, прижав к груди, за кулисы.

Уж не знаю, понимал это Олег или, как это людям от Бога талантливым полагается, просто делал задуманное, но в этой сценке многим виделось нечто иносказательное, скрытое. Подумайте: пик строительства социализма, вечная погоня за счастьем — солнцем, которое все время ускользает, уворачивается, не дает к себе прикоснуться. Вот он передо мной — бывший слесарь или кто-то еще в этом роде, который совершает таинство, непосильное и для великого французского мима Марселя Марсо. Мне кажется, что за эти минуты пробегает столько воспоминаний. Ведь Олег Попов не играет — он показывает жизнь. Каждый из нас гонялся за этим солнечным лучиком. Поймали его — единицы. Олег — поймал. И дело не в том, что «академиев» он не кончал. Не нужны ему были эти «академии», как не требовались они практически всем гениальным людям. Он передавал малейшие оттенки чувств с неимоверной достоверностью. И даже выдуманные, срежиссированные ситуации в его интерпретации выглядят абсолютно естественно. В этом и отличие человека, отмеченного искрой Божьей, от трудолюбивого ремесленника.