– Можно вопрос?

– Говори. – Никлас, словно умученный занудным уроком школьник, кладет руки перед собой и укладывает на них голову.

– Вы правда не испытываете ни капли жалости к своему отцу? Не отвечайте вот так сразу! Я понимаю, он чудовище. Шесть миллионов… Но если взглянуть на него как на человека. Не для того, чтобы оправдать, а чтобы понять. Подумайте: он – несчастный человек, брошенный матерью, намертво прикованный к нелюбимой, неласковой жене, которая даже не пыталась понять его, а крутила романы направо и налево, в конце концов, человек подавляющий свою гомосексуальность (Франк хмурится, но молчит), – отсюда, с этого подавления, его тяга к жестокости…

– Начиталась Фрейда!

– И что?

– Нашла кого жалеть!

– Я не жалею, я ищу ключ к пониманию…

Никлас говорит со мной мягко, медленно, словно обращается к неразумному ребенку:

– Прощение всегда предполагает понимание. И наоборот. А прощения этим людям быть не может, так что не пытайся их понять. За десятилетия своих поисков и исследований я не нашел ничего, что могло бы помочь мне простить своего отца…

– Вы не об отце сейчас говорите. Вы говорите о генерал-губернаторе. К тому же он всё-таки признал свою вину, хотите вы этого или нет.

Франк откидывается на спинку скамьи:

– В Национальном архиве в Вашингтоне я снял копию съемок 18 апреля, когда он заявил о том, что признает свою вину. Существует клише, что человек, признающий вину, говорит это соответствующим голосом. Но если вы посмотрите, как это делал мой отец, каким голосом он делал это признание, вы поймете, что это не признание. Оно звучало как речь на мюнхенском съезде партии. В нем не было никаких эмоций, форма не соответствовала содержанию. Мне, кажется, это была всего лишь некая уловка с его стороны. И еще одна деталь, о которой никто тебе не скажет: в последнем письме моему брату отец писал о «трибунале победителей»: вот что его беспокоило в последние минуты – что с ним обошлись несправедливо. «Мы, – писал он,– просто проиграли, и за это придется заплатить. Но разве можно допустить, чтобы все эти предатели народа, эмигранты обвиняли меня за то, как я прожил свою жизнь?» И это после целого года судебных заседаний. Хочешь еще о чем-то поспорить?

– Нет. Позвольте препроводить вас в тюрьму? – спрашиваю у Франка, надеясь увидеть реакцию на свою намеренно некорректную формулировку вопроса.

– С удовольствием, – неожиданно бодро отзывается Никлас, не обращая никакого внимания на формулировку, кряхтя поднимается и покидает скамью подсудимых. Уже выходя из зала №600, я вижу, что он останавливается перед самым порогом, оборачивается и смотрит в сторону скамьи подсудимых, где только что сидел. Я почти уверена, что он видит там что-то. Или кого-то.