– Вы живете в Москве?

– Ага.

– Вы любите ее?

– Конечно.

– Она работает?

– Нет, ну, то есть, я ее обеспечиваю. Может, она восстановится в институте. Я думаю, она обязательно к вам вернется. Она хорошая девочка. Очень вас любит.

Тогда Вера вдруг заплакала, не горестно, а с облегчением. Я знаю такие слезы – так матери плачут, когда узнают, что их дети – не мертвы, живы, произошла ошибка, все хорошо.

Это слезы облегчения, по факту слезы счастья – но это слезы и великого горя, уходящего великого горя, вытекающего из глаз.

Уходящего-то уходящего, но такого, какое навсегда оставляет следы.

Я видел, как ей хорошо и плохо одновременно. Хотелось как-то поддержать эту Веру, тем более мы с ней, можно сказать, могли б и породниться когда.

Но что я такого мог соврать, чтоб она больше не чувствовала себя раненной? Обычно я за словом в карман не лезу, а тут прям ступор на меня напал.

Вдруг она утерла слезы (тем же жестом, что и Тоня) и сказала:

– Виктор, вы должны прийти к нам в гости. Мы хотим узнать вас!

Она протянула мне письмо, я взял со скамейки Тонино письмо и вложил в руку ее матери.

– Ну да, – сказал я. – Почему нет? Чем кормите?

Она неловко улыбнулась, потом спросила:

– Вы любите суп?

Я услышал сверху голос Хитрого, смелого и самого сильного.

– Я! Я! Я люблю суп! Супу хочу!

Я с огромным трудом не поднял на него взгляд. О, Вера, Вера, Вера.