– Ну конечно, – фыркнул Литухин из угла.

Шнырь скосил на него глаза и прижал к груди обе руки.

– Мамой клянусь, начальник! Я такого в жизни никогда не видел. Это просто страх какой-то! Как вспомню ее глазищи… Ломало ее, прямо с хрустом. Слезы из глаз текут, лицо все перекошено, шмотье с себя срывает, будто кто руки ей выкручивает, будто неохота ей, но все равно снимает, цацками обвешалась – и к окошку. Я даже не знаю, зачем я за ней кинулся.

– Она тебя видела? – спросил Стас.

Шнырь пожал плечами:

– Я не понял. Не знаю, должна была. Она не оглядывалась, но там же зеркало рядом. И опять ни грамма сомнений, открыла – и вниз. Даже не закричала. Я много чего видел по жизни, но чтобы так… Как в ужастиках, честное слово, я такое кино видел японское, о проклятии. Я чуть в штаны не наложил.

– Она одна была? В квартиру одна вернулась?

– Одна, – уныло признался Шнырь. – Я правда ей ничего не делал. Ты ж не первый день меня знаешь, начальник, я сроду никогда, никого…

Больше ничего интересного Шнырь не рассказал. Подробно описав, как пас квартиру, он признал, что был в курсе всех перемещений Дарьи, поведал, как поставил прослушку, как специально устроился на работу к провайдеру, у которого была вечная текучка, как организовал вызов в дом. Литухин едва успевал записывать. Под конец разговора Шнырь спохватился:

– Тут еще кое-что, начальник. Уж не знаю, интересно ли тебе будет, но у девчонки муж имелся, я так понял, не очень у них отношения складывались.

– С чего ты взял? – спросил Стас.

– Ну, я же пас их какое-то время. И подслушал разговор. Парень этот с кем-то по телефону болтал и сказал: хочу, чтобы она умерла, или что-то в этом духе. И после его жена сигает с балкона. Может, совпадение, конечно. Но я бы этого фраерочка проверил.

– Поучи меня еще, – буркнул Стас и переглянулся с Агатой.

Больше выжать из Шныря было нечего. Отправив его в камеру до выяснения, Стас угрюмо поглядел на Агату. Она через плечо Литухина читала протокол. Когда она обернулась на Стаса, лицо Агаты было растерянным.

– Что со Шнырем делать будем? – спросил Стас.

Агата отмахнулась.

– Пусть посидит. Проникновение уже мы ему точно припишем, насчет остального – кто его знает? Про мужа тоже информация ненадежная, мог и соврать, какой из него свидетель, даже если муж каким-то боком причастен? Может, девочку Шнырь из окна выкинул, но мне кажется, он правду говорит. Особенно на фоне того, что рассказывал Лонго.

– Сообщишь ему про Шныря?

– Ну а почему нет? Но попозже. Шнырь мне ни сват, ни брат, но отдавать его просто так я не намерена. Пусть сообщит формулу отравы и сам поищет, я же не обещала устроить им встречу, что мне, перед его значком агента Интерпола в реверансе присесть и принести Шныря в зубах, повиливая хвостом? За ним и без того должок, хоть он признавать того не желает.

– У меня что-то в голове бродит, – сказал вдруг Литухин.

– Может, вши? – предположил Стас.

Литухин изобразил улыбку:

– Ха-ха, сейчас умру от смеха. Нет, я не о том. Что-то я такое уже слышал про таинственные смерти на ровном месте. Но не помню. Как вспомню – расскажу.

Часть 7 2024 год

Часть 7

2024 год

Трагическая гибель Дарьи оглушила Глеба Рокотова настолько, что на пару дней он просто впал в ступор. Ему еле хватило сил пойти на прощание, где, сжимая букет белых хризантем, он нервно дергал цветы за лепестки, обрывая их и превращая в белесую кашу под своими ногами. От гроба он шарахнулся неприлично быстро, невыносимо было видеть бледное Дашкино лицо в невесомом платочке на светлых волосах, отрешенно спокойное, неживое, не такое, как во время сна. Невесть каких денег стоило ее родителям забрать тело из морга, вроде бы даже вскрытия не дождались. В самоубийство Глеб не верил нисколько, какое там самоубийство, если она уезжала от него совершенно спокойной и счастливой. Нет, что-то нечистое было в ее смерти, и, скорее всего, виноват был муженек, упырь с оленьими глазами безгрешного ангела. Он стоял рядом с растерянным видом и наверняка внутри ликовал.

– Прекрати на него пялиться, – прошипела Маша, зеркальный близнец Дашки, почти такая же красивая, но абсолютно не его.

– Я уверен, это он виноват, – одними губами ответил Глеб. – Нам надо поговорить.

– Я приеду, и мы поговорим, – пообещала Маша шепотом. – Только позже. Не сейчас. И не предпринимай ничего. Не спорь… А то дров наломаешь…

Еще два дня Глеб механически приезжал на работу в непримечательную высотку на Коровьем валу, где располагалось посольство Конго, механически принимал посетителей в отсутствие посла, так же механически общался с людьми, кажется, что-то ел и пил, не чувствуя вкуса. Впервые в жизни он был не просто растерян – нет, он бы раздавлен ситуацией. Две ночи подряд он жадно нюхал подушку, на которой последний раз лежала растрепанная голова Дашки. Дыхание перехватывало от спазмов и сдерживаемых рыданий. Это было невыносимо. Потому, когда через два дня ему позвонила Мария, он с воодушевлением согласился на встречу.

– Нет, я прямо к тебе на работу приеду, – торопливо предупредила она. – Буду неподалеку, заскочу, и мы все обсудим. Только я тебя сразу предупреждаю, что буду не одна.

– А с кем?

– Увидишь, – таинственно ответила Маша, и почему-то это прозвучало зловеще.

В приемной она появилась под вечер, действительно не одна, но на ее спутницу Глеб поначалу не обратил внимания, ведь перед ним была Дашка, любимая, желанная, но все-таки не она, и оттого Глеб почувствовал, как сжалось его сердце при виде этого знакомого чужого лица.

– Это Агата, – легко сказала Маша. – Ты, пожалуйста, расскажи ей все, а то эта твоя дипломатическая неприкосновенность и прочая мура очень осложняют жизнь.

– Майор Лебедева, Следственный комитет, – представилась спутница Марии. Только тогда Глеб посмотрел на нее внимательно.

Хороша. По возрасту ближе к нему, чем к Дашке, сильно за тридцать, с красивым лицом хищницы, острыми скулами и льдинистыми серыми глазами, худая, с маленькой грудью и какими-то бесконечными ногами, упакованными в неожиданные военные берцы на толстой подошве и черные брюки. Такие женщины долго сохраняют молодость, а в старости превращаются в нечто элегантное, невесомое, почти балетное.

Эта самая Лебедева и вела Дашкино дело. С самого начала она дала понять, что версию о самоубийстве они рассматривают лишь во вторую или третью очередь, скупо объяснила, что преступника, который находился в ее квартире в момент прыжка, они уже взяли, но тот несет такую чушь, что поневоле возникают вопросы. И стала эти вопросы задавать, изящно плетя кружева таким образом, что под конец беседы Глеб сам в себе начал сомневаться. Но у него было железное алиби, которое Лебедева даже не стала пытаться оспаривать, отодвинула его объяснения как нечто несущественное и все спрашивала: не употребляли ли они что-то, кроме винца и клубники, не замечал ли он за Дашкой каких-то странностей. На каждое его «нет» Лебедева чуть заметно дергала бровями, будто бы надеялась на иной расклад. На вопросы Глеба она почти не отвечала, уклончиво заявляя, что «идет следствие». Версию, что во всем виноват Дмитрий, Агата выслушала внимательно, в ее хищных глазах даже мелькнуло нечто опасное, когда Глеб припомнил рассказ Даши об оккультных увлечениях мужа, будто она это уже знала и слышала. Мария кивала и поддакивала. И после этого тяжелого разговора, липкого, как патока, опасного и острого, Глеб почувствовал облегчение и даже подумал: ну, эта точно во всем разберется.

Глеб отправился их провожать. Агата отказалась ехать вместе с Марией, вызвала такси. У нее зазвонил сотовый, Лебедева отошла в сторону, Маша проводила ее взглядом. Рядом тарахтел мотором автомобиль с шофером, приставленным к Марии.

– Ты когда улетаешь? – спросил Глеб.

– Завтра, – вздохнула Маша. – Я и осталась лишь потому, что нужно хотя бы попытаться во всем разобраться. Похороны завтра, гроб уже доставили. Что делать, Глеб? У меня было одно большое сердце, а сейчас только половина. Как мне жить, зная, что Дашки больше нет? Это же неправильно и… Не должно так, верно? Я ничего не понимаю и не знаю, как дальше жить эту жизнь.

– Я тоже, Маш. Я тоже, – глухо ответил Глеб. Маша невесело улыбнулась:

– А ведь я тебя первая на том светском сборище застолбила. И так мне хотелось, чтобы ты остался со мной. А ты ее выбрал. Все могло быть по-другому, правда? Даже если бы все случилось, как случилось, мы были бы вместе, а не горевали каждый по отдельности. Мне ведь совершенно некому поплакаться в плечо. Дома все горюют, но каждый наособицу, в одного. А я не могу. Разве можно так? Я не знаю, как это бывает, я же никого, считай, не хоронила…

– Говорят, что время лечит.

– Глупости говорят. Не лечит, просто помогает смириться. Я, наверное, сейчас скажу что-то страшное и ты меня не простишь, но… Я ведь такая же, как она, Глеб. И я совсем одна. И ты один теперь. Нет, молчи и не говори ничего, я же понимаю, что ты мне откажешь, заявишь, что я совсем с ума сошла и я… Я ничего тебе не предлагаю, кроме как подумать. Просто подумать обо мне.

– Маш… Не надо.

– Я ведь ей завидовала, – всхлипнула Мария. – Она с детства не такая, как все. Никогда ее не интересовали алмазы, бизнес, поклонение золотому божку. И, кроме брака, она делала ровно то, что хотела, но она и правда подумала, что влюблена в Димку… А я во всем увязла. А еще ты.