В результате Казань, по словам Савинкова, защищал лишь чешский полк Швец и после смены, его только офицеры-добровольцы[3031]. Спасти положение дел, подтверждал Мельгунов, не могли уже ни латышские батальоны, которые пытается организовать Брушвит для сопротивления «нападающему германскому империализму», ни партийные добровольческие боевые дружины, оживить которые стараются в Самаре[3032].

Командующий «Народной армией» пдп. Н. Галкин, в докладе правительству КОМУЧа в сентябре 1918 г., следующим образом характеризовал ее боеспособность: «За последнее время в связи с последними событиями под Казанью и Симбирском (имелось в виду освобождение этих городов Красной Армией) особенно участились случаи дезертирства солдат… Местами такое бегство принимает стихийный характер, превращая войсковые части в лишенные всякого боевого значения небольшие кучки людей. Так, за неделю с 10 по 17 сентября с. г. только лишь из расположенных в г. Самаре частей 1-й Самарской стрелковой дивизии бежало 995 солдат, за все же время от начала мобилизации из этой дивизии дезертировало 1950 человек. Дезертиры уносят с собой выданные им: обмундирование, снаряжение, оружие, тюфяки, конскую амуницию и даже уводят с собой казенных лошадей…», дезертиры «собираются в банды, угрожающие нашему тылу и путям сообщения, кроме того, все они страшно деморализуют крестьянское население, создавая своим возвращением впечатление, что власть бессильна»[3033].

В ответ 18 сентября КОМУЧ принял постановление, в котором допускал: «предавать виновных в дезертирстве военно-полевому суду с максимальным наказанием смертной казнью»[3034]. Чехословаки в свою очередь, по примеру англичан на Севере России, попытались сформировать русско-чешские части, где солдаты — русские, командиры — чешские[3035]. Деньги для их «поддержания и развертывания» дал КОМУЧ[3036]. Однако, как признавали представители чехословацкого командования: «Мы далеко не встретили той поддержки и того понимания, на которые вправе были рассчитывать»[3037]. Историк Голуб выразился более конкретно: «затея засохла на корню»[3038].

Итог принудительной мобилизации подводил пдп. Б. Солодовников, активный участник формирования «народной армии»: «Будучи сторонником системы добровольческой армии, я продолжал защищать эту идею, полагая, что неудавшаяся мобилизация губерний Симбирской и Самарской чему-нибудь да научила наших генералов. Последовавшая затем мобилизация Уфимской губернии показала, насколько я был прав. Во всех случаях новобранцы оставались в частях лишь до получения мундирной одежды и вооружения… Я рассуждал: если массы тяготятся Советской властью, ряды добровольческой армии быстро заполнятся и тогда нужно действовать твердо и решительно, в противном случае следует отказаться от формирований, ибо, в конце концов, всякие формирования, помимо воли народа, да еще в условиях гражданской войны, не только бесполезны, но даже преступны. Однако Самарское правительство в лице генерала Галкина стояло на избитом пути формирований по способу «доброго старого времени», с легким сердцем объявляя систему террора»[3039].