Не случайно смена эпох ассоциировалась у И. Бунина с грузовиком: «Грузовик — таким страшным символом остался он для нас, сколько этого грузовика в наших самых тяжких и ужасных воспоминаниях! С самого первого дня своего связалась революция с этим ревущим и смердящим животным… Вся грубость современной культуры воплощена в грузовике»[1673]. Даже просвещенный либеральный московский обыватель восклицал в те же годы: «Я и раньше косился на засилье электричества, а теперь глубоко убежден, что оно не от бога, а от дьявола»[1674].

Пример настроений церковной среды, давало письмо Самарского епископа 1913 г.: «Ваше сиятельство, призывая на вас Божью благодать, прошу принять архипастырское извещение: на ваших потомственных исконных владениях прожектеры Самарского технического общества совместно с богоотступником инженером Кржижановским проектируют постройку плотины и большой электрической станции. Явите милость своим прибытием сохранить божий мир в Жигулевских владениях и разрушить крамолу в зачатии»[1675].

Основную причину роста подобных настроений Н. Бердяев находил в том, что «невероятная мощь техники революционизировала всю человеческую жизнь. Кризис, переживаемый человеком, связан с несоответствием душевной и физической организации человека с современной техникой»[1676]. «Огромный смысл явления машины — в том, что она помогает окончательно порвать с натурализмом в религии. Машина как бы клещами вырывает дух из недр природной материи. Это процесс очень мучительный и трудный…»[1677].

Отстаивая необходимость Реформации, Н. Бердяев призывал к тому, что «в русском народе и русском обществе, должна пробудиться производящая и созидающая энергия»[1678]. Насущную необходимость реформационной трансформации требовала, прежде всего, сама капиталистическая среда, поскольку «буржуазия, — пояснял Н. Бердяев, — все еще не [с]делалась у нас политически сознательным третьим сословием. Наша буржуазия была малокультурна, боялась власти, не порвала еще с прошлым хищнического купечества…, русская буржуазия не знала периода духовного подъема. Она всегда определялась, как служащая своим личным и классовым корыстным интересам, а не интересам общенациональным и общенародным. Она и сама себя так ощущала и потому не могла играть никакой творческой роли в развитии России»[1679].

Существовавшие различия наглядно передавал М. Салтыков-Щедрин, сравнивая отношение к делу российского и немецкого хозяина: «Пусть читатель не думает…, что я считаю прусские порядки совершенными и прусского человека счастливейшим из смертных. Я очень хорошо понимаю, что среди этих отлично возделанных полей речь идет совсем не о распределении богатств, а исключительно о накоплении их…». Что же касается России, то «я убежден, что если бы (купцу) Колупаеву даже во сне приснилось распределение, то он скорее сам на себя донес бы исправнику, нежели допустил бы подобную пропаганду на практике. Стало быть, никакого «распределения богатств» у нас нет, да, сверх того, нет и накопления богатств. А есть простое и наглое расхищение»[1680]. «Нечего нам у немцев заимствоваться, — саркастически замечал Салтыков-Щедрин, — покуда-де они над «накоплением» корпят, мы, того гляди, и политическую-то экономию совсем упраздним. Так и упразднили…»[1681]. То же самое иррациональное отношение доминировало не только по отношению к капиталу, но и к труду, отмечал М. Горький: «Наша страна велика, обильна естественными богатствами, но мы живем грязно и несчастно, как нищие. Наши силы истощает, забивая нас, каторжный и бестолковый труд: мы работаем бестолково и плохо, потому что мы невежественны. Мы относимся к труду так, точно он проклятие нашей жизни, потому что не понимаем великого смысла труда, не можем любить его»[1682].