Появление рабочего пролетариата казалось должно было усилить развитие капиталистических тенденций. Однако в России этого не произошло, поскольку промышленный пролетариат в ней носил еще отпечатки крестьянской жизни. Как указывал М. Пришвин, «рабочие — посланники земли»: «Характерно для нашего движения, что рабочие в массе сохраняют деревенскую мужицкую душу». Причина того крылась в особенностях «освобождения» 1861 г., когда крестьян сделали «принудительными владельцами» небольших клочков земли, недостаточных для выживания, но привязывавших их к общине. Крестьянин сохранял за собой землю, даже после того, как уходил в город и становился рабочим, ¾ всех рабочих имели дополнительный доход с земли. (Более 85 % обрабатывая ее сами или семьями и около 15 % сдавая в аренду.)[1711]

Выделялись только Москва и Петербург, где подавляющее большинство рабочих землей не владели. Но, как ни странно, отмечал М. Туган-Барановский: «Первыми русскими социалистами были заводские мастеровые Петербурга — материально самый обеспеченный разряд русского пролетариата»[1712]. М. Покровский объяснял это явление тем, что «всякая общественная группа вырабатывает философию общественного процесса, отвечающую объективным условиям существования этой группы. Рабочему классу как нельзя больше подходит материалистическое понимание истории, — «экономический материализм» каждый пролетарий чувствует непосредственно на своей коже»[1713].

Этот экономический материализм с началом эпохи капитализма охватил все мыслящие круги русского общества. Отмечая этот факт Ф. Достоевский, в своей последней дневниковой записи в 1881 г. констатировал: «теперь поветрие на экономизм — в этом нет сомнения. Теперь все экономисты»[1714]. И выводы, к которым приходили профессиональные экономисты, исходя из объективных, заданных географией, климатом и историей особенностей России, по словам С. Булгакова, приводили к тому, что «практически все экономисты суть марксисты, хотя бы даже ненавидели марксизм»[1715].

* * * * *

Указывая на основное противоречие русской духовной жизни, Ч. Саролеа в 1916 г. отмечал, что «Россия — единственная христианская страна, оставшаяся в мире. В чудесной и страшной драме Толстого «Силы тьмы» христианство — единственный свет, освещающий мужика, погрязшего в пороке и деградации. С другой стороны, если народное христианство остается великой цивилизаторской силой, то почти так же верно сказать, что официальное христианство само стало «силой тьмы». И это одна из самых трудных задач для исследователя современной России — отделить народное христианство от официального. В России религия и человечество сегодня работают в разных направлениях. Интеллектуальное меньшинство, которое верит в реформу, не верит в христианство. Массы, которые верят в христианство, не верят в реформу, и их религия эксплуатируется в интересах коррумпированной бюрократии и изнеженной Церкви»[1716].