Пришедший на смену, на посту обер-прокурора Святейшего Синода, К. Победоносцеву в 1905 г. А. Оболенский предложил было провести реформы, направленные на демократизацию и расширение самоуправления церкви, выводу ее из-под монархической власти. Однако Николай II при поддержке П. Столыпина отказал, поскольку свобода церкви подрывала основы монархии и самого полуфеодального государства. Столыпин предложил эволюционный путь реформирования, начав с принятия законов о веротерпимости, свободы совести, постепенного отделения церкви от государства.
Свою позицию Столыпин определял следующим образом: «Вступая в область верования, в область совести, правительство, скажу даже — государство, должно действовать крайне бережно, крайне осторожно»[1647]. Начало религиозным реформам положила Первая русская революция и указы Николая II от 12.12.1904., 17.04.1905., 17.10.1905. Эти законы были во многом более прогрессивными и демократичными, чем аналогичные законодательства Швейцарии, Пруссии и Австрии[1648].
Тем не менее, церковь сохраняла в государственной иерархии ведущую роль, о чем косвенно говорило распределение вкладов на сберегательных книжках в 1913 г.: по средней сумме вкладов чины духовного звания занимали в России первое место, опережая не только всех военных и гражданских чиновников, но и торговцев и землевладельцев (Таб. 11).
И именно в сохранении опоры на средневековую церковь вл. кн. Александр Михайлович находил основные причины революции и падения династии: «Официальное христианство, обнаружившее свою несостоятельность в 1914 году, прилагает все усилия к тому, что бы превратить нас в «рабов Божьих», приводя нас таким образом к фатализму, который несет страшную ответственность за трагический конец России и ее династии»[1650].
Действительно Первая мировая война наглядно продемонстрировала, что Россия вновь возвращалась во времена допетровской Руси: «Запад (снова) бил нас нашею отсталостью, а мы считали, что наша отсталость есть нечто правоверное, — восклицал убежденный монархист, философ И. Ильин, — православное и священно-обязательное…»[1651]. «Наша индустриальная отсталость оказалась для нас роковой…, — подтверждал в 1915 г. Н. Бердяев, — Те, которые противопоставляют нашу русскую святость немецкой промышленной технике, грубо смешивают совершенно разные планы, и это смешение производит впечатление почти кощунственное. Пусть те, которые строят эти прекрасные теории, сами попробуют повоевать в окопах безоружными, с голыми руками. Ведь техника вооружения есть одно из орудий духа на известной стадии его развития»[1652].