В то же время отделившиеся западные и южные окраины, отмечал К. Каутский, «по своей большой бедности… очутились бы ещё в гораздо худшем положении, чем другие государства современной Европы…»[1896]. Говоря словами Дж. Кейнса, они превращались в скопище «завистливых, недоразвитых и экономически неполноценных национальных государств»[1897], что делало их крайне агрессивными и полностью зависимыми от внешнего влияния.

Добиваясь национальной «независимости», мелкие национализмы превращались лишь в заложников империалистической политики Великих держав, которые в лучшем случае используя принцип «разделяй и властвуй» превращали их в «банановые республики», а в худшем используя принципы «дешевой империалистической политики» натравливали их на своих конкурентов, взрыхляя почву для новой войны.

Об этих последствиях, стремительно нарастающих сепаратистских настроений национальных окраин, предупреждал в 1910–1912 гг. М. Меньшиков: «Каждая личность чувствует себя маленьким государством, и естественно, что ее интересы в постоянном конфликте с интересами большого государства. Все недовольны, все хотят нового — попросту говоря, чужого, — никто не довольствуется своим»[1898], но «даже погубив Россию, (мелкие национализмы) не обеспечили бы свое счастье. На развалинах народа русского они продолжали бы бесконечную грызню свою. Паразиты, превращающие тело в труп, вместе с ним идут в могилу»[1899].

Ответ правительства, на все более обостряющийся националистический вызов окраин, звучал в словах П. Столыпина: «та сила самоуправления, на которую будет опираться правительство, должна быть всегда силой национальной… Децентрализация может идти только от избытка сил. Могущественная Англия, конечно, дает всем составным частям своего государства весьма широкие права, но это от избытка сил; если же этой децентрализации требуют от нас в минуту слабости, когда ее хотят вырвать и вырвать вместе с такими корнями, которые должны связывать всю империю, вместе с теми нитями, которые должны скрепить центр с окраинами, тогда конечно, правительство ответит нет!»[1900]

После подавления Первой русской революции старая русская армия, по словам А. Игнатьева, была обращена в «городового»: «Только наивные российские политики могли не постигнуть, что с начала ХХ века царский режим держался на миллионе двухстах тысячах солдат, числившихся в армии по штатам мирного времени»[1901]. Даже в мирное время в «неспокойных» районах (Средняя Азия, Финляндия, Польша, Кавказ) приходилось содержать роты в «усиленном составе»[1902].