Жесткие меры царского правительства находили поддержку даже у такого страстного приверженца либеральной демократии, как Ч. Саролеа: «Прискорбные недавние события (1905 г.) — это просто вспышка того, что Тэн назвал «спонтанной анархией» или спонтанным порождением анархии. Это первобытный инстинкт расового антагонизма…, варварские страсти толпы, которые до сих пор дремали и дремали, до сих пор подавлялись железной рукой правительства, внезапно вырвались наружу и смели все перед собой, как только исчезло это препятствие. Если бы в России не существовало самодержавия или сильной военной власти, то одной только резни в Ятомире и Одессе было бы достаточно, чтобы доказать необходимость ее существования в интересах человечества и цивилизации»[1903].
Жесткие меры царского правительства находили поддержку даже у такого страстного приверженца либеральной демократии, как Ч. Саролеа: «Прискорбные недавние события (1905 г.) — это просто вспышка того, что Тэн назвал «спонтанной анархией» или спонтанным порождением анархии. Это первобытный инстинкт расового антагонизма…, варварские страсти толпы, которые до сих пор дремали и дремали, до сих пор подавлялись железной рукой правительства, внезапно вырвались наружу и смели все перед собой, как только исчезло это препятствие. Если бы в России не существовало самодержавия или сильной военной власти, то одной только резни в Ятомире и Одессе было бы достаточно, чтобы доказать необходимость ее существования в интересах человечества и цивилизации»[1903].
Однако опора на военную силу не может продолжаться вечно, сохранение государства требовало кардинальных реформ. К этому выводу приходили все передовые люди той эпохи, их мнение наглядно отражали слова члена Госсовета В. Гурко: «невероятно быстрое увеличение численности населения империи при чрезвычайно усложнившихся условиях быта и при все более сказывавшейся, по мере роста его культурного уровня, разноплеменности… требовало перестройки всего государственного здания»[1904].
«Самым выгодным и правильным решением (национального вопроса), — по мнению ближайшего сотрудника П. Столыпина, товарища министра внутренних дел С. Крыжановского, — было бы постепенное превращение всех подданных России в национально русских, с возможным подавлением других национальных начал. Эта мысль, если не выражалась прямо, то неизбежно преподносилась умственному взору всех государственных деятелей, стремившихся рассматривать Россию как единое целое»[1905].
«Когда около 35 % населения инородцев, а русские разделяются на великороссов, малороссов и белороссов, — отвечал на подобные идеи С. Витте, — то невозможно в XIX и XX веках вести политику, игнорируя этот исторический капитальной важности факт, игнорируя национальные свойства других национальностей, вошедших в Российскую империю, — их религию, их язык и пр. Девиз такой империи не может быть «обращу всех в истинно русских». Этот идеал не может создать общего идеала всех подданных русского императора, не может сплотить все население, создать одну политическую душу»[1906].