Сущность идеи «плавильного котла» исходит из того, что «национализм, — пояснял К. Поппер, — взывает к нашим племенным инстинктам, к страстям и предрассудкам, к нашему ностальгическому желанию освободиться от груза индивидуальной ответственности, которую он пытается заменить коллективной или групповой ответственностью»[1927]. Американский «плавильный котел требовал от человека отказаться от своей национальной идентичности.

Такой отказ мог произойти только в чисто иммигрантской общности, с разорванными расстоянием и характером цивилизации национальными корнями, для которой общими идеалами являлись принципы свободы, равных возможностей и индивидуализма. В многонациональной России, как и в Европе, каждая национальность ставила своим приоритетом собственную национальную и территориальную идентификацию.

Российская империя, к началу ХХ века, оказалась в тупике национального развития, из которого не было выхода: «Насыщенная взаимной племенной ненавистью страна, — приходил к выводу в 1912 г. М. Меньшиков, — уже в объятиях смерти»[1928].

«Накануне Первой мировой войны, можно считать, что у царского режима были серьезные шансы справиться с социальными проблемами, с проблемами революционной интеллигенции, с проблемой экономического развития, но не было ни малейшего шанса решить национальный вопрос. Он перекрывает все пути эволюции режима, — подтверждал правый историк Д. Кончаловский, — поскольку либеральная, демократическая прогрессивная альтернатива, представляющая собой возможное решение всех прочих проблем, не дает решения национального вопроса и в результате ведет к распаду империи»[1929].

Французский посол в России М. Палеолог был полон пессимизма: «Я пришел к выводу, что если падет царизм, то вместе с ним рухнет и все русское здание, превратившись в руины. Я даже задаю себе вопрос, а сохранится ли в этом случае национальное единство; какие силы, во имя каких принципов могут в дальнейшем удерживать в русской орбите окраинные нерусские народы, которых традиционная политика царей привязывала к московскому государству? Не будет ли это означать конец России?»[1930]

* * * * *

Испытанием прочности империи стала Первая мировая война, в которой, отмечал Н. Бердяев, «прежде всего обнаружилось, что древние, иррациональные и воинственные расовые инстинкты сильнее всех новейших социальных интересов и гуманитарных чувств. Эти инстинкты, коренящиеся в темных источниках жизни, побеждают чувство буржуазного самосохранения. То, что представлялось сознанию второй половины XIX века единственным существенным в жизни человечества, все то оказалось лишь поверхностью жизни. Мировая война снимает эту пленку цивилизации XIX и XX вв. и обнажает более глубокие пласты человеческой жизни… На первый план выдвигаются вопросы национальные и расовые…»[1931]