Общественные работы для России были не в диковинку, они широко применялись в царское время. Для борьбы с голодом и пауперизмом, указывал в 1898 г. известный общественный деятель, издатель «Гражданина» кн. В. Мещерский, «Россия до зарезу нуждается в общественных работах», ибо «только в этом обязательном труде… спасение России»[1923].

Вот как описывал общественные работы во время голода 1911–1912 гг. А. Панкратов: «у насъ въ селѣ прудъ рыли, работало 28 человѣкъ… А къ пруду каждый день подходила толпа въ 500 человѣкъ и просила техника: «Дай, Христа ради, работы! Не умирать же намъ». А работа была такая, что «на весь вѣкъ калѣкой будешь. Проработайка съ 6-ти часовъ утра до 6-ти вечера съ пустымъ брюхомъ и на холодѣ! Безъ спины, безъ рукъ приходишь…»[1924].

Особенно возмущала наблюдателей 1911–1912 гг. спешная, случайная организация этих работ, и, как следствие, их бессмысленность и бесцельность. «Планъ общественныхъ, общеполезныхъ работъ, — приходили они к выводу, — долженъ быть выработанъ значительно ранѣе появленія голода»[1925]. На эту необходимость указывал еще в конце XIX в. кн. В. Мещерский, который предлагал дополнять общественные работы элементами централизованного планирования и развёрстки[1926].

По своей сути, ГУЛАГ представлял собой своеобразный аналог общественных работ, которые в те годы получили широкое распространение в США и Германии. Отличие заключалось в том, что если в эих странах они осуществлялись на добровольно-принудительной основе: в США отказывавшийся от общественных работ практически оставался без средств к существованию, а в Германии — вставал перед воротами концлагеря, то в СССР «общественные работы» изначально носили крайне ожесточенный принудительно-репрессивный характер.

Основные причины этих различий крылись, в цивилизационной и технической отсталости России, в крайней ограниченности ее Капиталов и Времени. «Испытывая острый дефицит в финансовых и материальных ресурсах», отмечает этот факт исследователь ГУЛАГа Н. Упадышев, сталинское руководство «осознанно пошло по пути компенсации недостающих источников за счет сверхэксплуатации, так называемого, «человеческого фактора»»[1927].

«Подобно тому, как в начале войны миллионами солдатских жизней удалось замедлить каток фашистского наступления и дать время эвакуированным заводам запустить на полную мощность производство боевой техники, подобно этому, — поясняют Л. Гордон и Э. Клопов, — на начальных стадиях форсированной индустриализации дешевый труд миллионов доиндустриальных работников — но преимуществу бывших крестьян или «заключенных — рабов» — оказался одним из средств замещения недостающего Капитала и квалификации»[1928].