Когда я его спросил, где выучил русский, он признался, что в плену. Пока мы в аэропорту ждали автобус, он вспоминал, как советские люди, которых гитлеровцы пришли завоевать, подкармливали их, пленных. В том числе и его. Я не спросил, работал ли он на Перовском шоссе. Или, может, строил жилые дома, что усилиями военнопленных выросли после войны на соседних улицах в Перове и Карачарове, в других районах Москвы. Да, какая разница?

Потеряв отцов, мужей и братьев, русские не были настолько обозлены против этих тихих, униженных пленных, как это иногда изображает отечественная официальная пропаганда. У наших людей осталась боль, которую они не пытались заглушить ненавистью. Эта боль всегда жила в каждой семье, а в некоторых живёт и по сию пору. Меня удивляет, что ныне, через три четверти века после воистину Великой Победы, некоторые российские ультра-патриоты пытаются разжечь ненависть ко всему западному, в том числе к немцам, рисуя на своих машинах (зачастую германского производства!) фразы типа «На Берлин!» или: «Мало вам 1945 года? Мы повторим!».

Мы в те далёкие годы ненавидели нацистов, эсесовцев, но не немцев вообще. А к американцам после «Встречи на Эльбе» (в кавычках и без кавычек) было отношение обнадёживающе-оптимистическое: союзники!

Итак, во втором классе 439-й школы я – двоечник. И скорее всего, остался бы на второй год. Но после нового года меня снова отправили в Сергиевку.

В сельской школе программу проходили с отставанием недели на две, а память у меня была неплохой, и в первый же день я получил две пятёрки. Мама об этом узнала, ещё до моего возвращения – ей сообщили мои одноклассники, раньше меня встретив её на улице.

Табель успеваемости с позорными московскими оценками я в Сергиевку не привёз. Полина Тимофеевна решила, что её лучший ученик и в столице не подкачал, на предоставлении официальных отметок не настаивала, и я, стыдливо скрыв свой провал в Москве, благополучно закончил второй класс хорошистом. Конечно, мои сельские оценки всё равно перевесили бы по итогам года московские неуды, и меня бы перевели, но мне было ужасно стыдно перед любимой учительницей за позорную московскую учёбу, я не посмел ей признаться. Ну, а в третьем классе, я уже на законном основании вернул себе доброе имя лучшего ученика.

Этот период учёбы, последний сельский, запомнился несколькими эпизодами.

Нас стали посылать на колхозные поля убирать колоски. После косилок и молотилок или после комбайнов потери были громадные. Но подбирать на гигантских, разметнувшихся до горизонта полях вручную, по-моему, это дурное занятие, лишь для галочки и отчёта перед районом.