В Филармонии и Госконцерте Орленина очень скоро забыли. Чтобы оградить мужа от волнительных воспоминаний, друзей и знакомых я не приглашала, да они не очень-то и рвались. Используя прилив сил, которые часто приходят с большой бедой, я ухаживала за больным, как за ребёнком: подмывала, надевала носки, вытирала салфеткой рот, выдавливала пасту на зубную щётку. Моталась с авоськами на рынок за парной телятиной, овощами и фруктами, которые себе позволить не могла. Через полгода, к лету, Дон начал прибавлять в весе, потом ходить – всё лучше и лучше, мы даже гуляли рядом с домом в саду, куда мама привозила Федю. Дело шло на поправку, наладился быт. Набрав немного сил, Дон посчитал пристрастную опеку оскорбительной, вспомнил старые замашки и как-то со злостью вырвал у меня из рук трусы.

– Сам надену! Вот прилипла!

Я сорвалась:

– Для тебя же стараюсь, посмотри, на кого стала похожа, а мне всего 30 лет!

Припомнила обиды. Список длинный. Я так возмутилась, что не могла остановиться. Дон сник. Ни разу не возразил, не оправдывался. Что думал? Что я стерва? Может, молчал, потому что такие мелочи казались ему смешными по сравнению с быстро утекающей жизнью? А она утекала, несмотря на обманные посулы.

Неожиданно Дон перепутал день с ночью. Утром его не добудишься, а стоит уйти спать, как он надевает рубашку поверх пижамной куртки, свитер, потом одна на одну две вязаные безрукавки и сидит на кровати в ожидании. Увидев свет в спальне, я прихожу, сажусь радом и кладу сонную голову ему на плечо.

– Как ты долго, – упрекает он. – Ну, что? Мы едем?

– Нет. За окном темно! Значит надо спать!

Он несогласно вертит головой. Я злюсь:

– Ночь! Давай раздевайся и будем спать. Понимаешь?! Спать! Спать!

Он молитвенно складывает исхудавшие руки:

– Не кричи… Пожалуйста.

Я вдруг ужасом сознаю: он меня боится! Того Дона, который мог обидеть, больше нет, как нет и предмета для ревности. Он весь в моей власти, и я могу делать с ним, что хочу. О, презренная мечта! Человек, которого я любила и желала, ни в чьей власти быть не мог. Я всегда жила, нещадно ломая ради него собственную суть – тогда он был сильнее, больше, лучше меня, а теперь тающим умом понял свою беззащитность. Господи, прости и помилуй. И тех, кто покаялся, и тех, кто считает себя правым, ибо все виноваты.

По ночам муж открывает шкафы и делает ревизию своим вещам. Раскладывает на полу концертные сорочки, костюмы, галстуки-бабочки, отчаянно матерится, если не находит второго ботинка. Вздыхаю:

– Зачем ты это делаешь? Мне потом убирать.

– Хочу знать, чем я владею.