Дон как-то особенно относился к Новодевичьему, подолгу там гулял, задумчиво рассматривал могилы великих и упорно повторял: «Сделаешь мне памятник, как у Шукшина». Загадывал далеко, а оказалось – на расстояние вытянутой руки. Я хмурилась про себя: почему он хочет быть первым? Потому, что старше? Смешно. Господь не строит своих агнцев по ранжиру. А вдруг я стою на очереди впереди – кто и как похоронит меня?

Кладбище мемориальное, после революции места здесь предоставлялись достойным борцам и певцам советской власти строго по списку. Это теперь за деньги можно достать хоть луну с неба, насмерть сбить человека автомобилем, развалить оборону страны – и не ответить. Тогда было строго, деньги мало стоили, требовались связи.

Во все времена атрибутами смерти торговали особенно удачливо – в горе живые лишаются жадности. Человек вдруг осознаёт, что кроме конечности мира, всё остальное маловажно и преходяще.

Наступив себе на горло, прошу отца:

– Пожалуйста, помоги получить место для Дона. Тебе достаточно позвонить в Моссовет и сказать, что он член семьи.

– Ты знаешь, я никогда не разделял твоего энтузиазма по поводу этого брака. Испоганить жизнь единственной дочери! Пальцем не пошевельну. Принципиально!

– Папа, – я понизила голос до проникновенности, – человек умер!

– Тем более.

– Это нужно твоему внуку и мне.

– А памятник кому? Этому прощалыге?

Я умоляла, плакала:

– Не может быть, чтобы у тебя не было сердца. Ведь ты любил революцию, любил меня, любил маму…

– Ну, положим, маму я не любил.

Господи, даже грешникам обещано прощение. Крокодилица открыла было рот.

– И не смей лезть в это дело! – свирепо предупредил отец.

Та вздрогнула крупным телом и послушливо кивнула. Если она собиралась поступить по-своему, то никогда не возражала напрямую.

– Ты монстр, – сказала я папе. – Отольются тебе мышкины слёзки. И на твою могилу я не приду.

Он замолчал, оторопев.

Я сжала кулаки, собрала оставшиеся силы и приготовилась к борьбе, уверенная, что, так или иначе, своего добьюсь. А пока повезла тело в крематорий. Нас сопровождала Крокодилица, члены квартета и две незнакомые заплаканные девицы, видимо, имевшие к Дону какое-то отношение. Зачем их гнать? Теперь уже пусть. Второй и последний раз я увидела родителей мужа: мы сдержано обнялись. Свёкор плакал навзрыд, как женщина, отупевшая от горя, свекровь выглядела безучастной. Федю оставили дома, похороны – событие не для детской психики.

В городе, в толпе, не задумываешься, что люди умирают чаще, чем рождаются. И вдруг – очередь из покойников. Мы долго ожидали, сначала на улице перед крематорием, потом в промозглом мраморном зале. Наконец кислолицая служащая забила условный гвоздь в крышку, и движущаяся лента повезла Дона к проёму в стене, закрытому чёрными шторками, которые услужливо раздвинулись в нужный момент: пожалуйте, господин усопший! Но механизм заело: лакированный ящик проехал, а дыра осталась распахнутой. На наших глазах, подпрыгивая на ржавых рельсах и скрежеща колесиками, гроб развернулся и проследовал в гудящее адским пламенем небытие.