4 сентября.

Больше Дон не вставал. Но пытался. Падал с кровати, разбивался в кровь и ползал по квартире, забиваясь под столы, под рояль, как животное, которое ищет место, где можно спокойно умереть. Я звонила в «скорую», и два мужика в синих спецовках укладывали его на постель, бинтовали разбитые руки и колени. Наконец, заняв денег у мамы, я раздобыла дорогущую немецкую больничную койку с электроприводом и высокими бортами. Шик! Теперь можно спокойно заниматься домашними делами. Спросила:

– Тебе хорошо, котик?

– Да, – ответил Дон и, подумав, добавил, – только как отсюда выбраться?

И он начал поединок с кроватью.

Бросал на пол чашки и ложки, яростно вырывал из-под себя клеёнку, тогда как организм перестал удерживать всё, что поступало внутрь снаружи, причём этой субстанции оказывалось неизмеримо больше, чем можно предположить: привет закону сохранения веществ. Его победное мужское орудие скукожилось до жалкой сиреневой пуговки, не способной удержаться даже в горлышке «утки». Памперсы тогда ещё не изобрели, и я беспрестанно мыла, подмывала, таскала тазы грязной воды, сушила матрац феном, ворочая тяжелое тело с боку на бок. Дон сопротивлялся, и однажды, задыхаясь от усталости и отчаяния, я отшлёпала его, как ребёнка, по голому опавшему задику, а потом поцелуями промокала слёзы на ввалившихся щеках.

Врач сочувственно посетовал: так он может пролежать десять лет. На роль героини греческой трагедии я не тянула. Чтобы упростить ситуацию, на ночь стала заматывать мужу руки длинным полотенцем. Руки, созданные порхать, как бабочки! Моё тело помнило их: чувственные, совершенно особенные, предназначенные повелевать. Теперь они не сопротивлялись, но угрызений совести я не испытывала, только недоумение, что Дон так безропотно подчиняется чужой силе.

Через три дня его не стало.

Он умер ночью, в одиночестве, со связанными руками. Не знаю, было ли ему страшно или всё равно. Я спала. Как потом мне хотелось стереть жгучий позор из своей памяти. Дудки. Это на бумаге можно пропустить слово или поставить отточие, а в голове прочерк не сделаешь. Чувство вины, ухмыляясь, возвращается на пригретое место.

Вместе с Доном умерли звуки. Много лет меня сопровождала прекрасная музыка, от которой душа становилась больше, а жизнь терпимее. Даже когда мужа не было дома, музыка витала в воздухе, звенела в ушах. И вдруг наступила тишина. Именно тишина заставила поверить, что Дон умер. Небо не захотело назначить его великим скрипачом. Кандидаты в знаменитости часто умирают молодыми, когда до мирового признания остаётся совсем немного. Они не успевают обзавестись дурными привычками и прославиться скандалами, поэтому память о них стирается незаметно.