Я отдавалась бурно, стирая с тела память о Доне. Большой Галушка оказался неожиданно ловким и лёгким. От него, как от русской печи, исходило ровное тепло и спокойствие. Сначала он почти невесомо, словно я могла рассыпаться от настойчивого прикосновения, гладил мою грудь, потом осмелел и крепко прижался всем телом к моей истощённой плоти, шепча:

– Я чувствую тебя насквозь. Я счастлив, я в раю.

Ещё бы – столько лет ждать без надежды. Его ласки стали увереннее, связь времён оборвалась и моя печаль растворилась в чужой нежности. Всплески мужского блаженства убеждали, что спасение не приснилось. Но касания были странными, словно в постель забрался Мотя: грудь, ноги, руки лежавшего на мне мужчины были покрыты тугими колечками жёстких волос. Мелькнули тёмные пещеры подмышек, набитые тёмной порослью, которая туда не вмещалась. Обиженная память подбросила ощущение холёной шёлковой кожи Дона, другого дыхания, других порывов. Возникло томительное желание сбежать прямо в рубашке и босиком в ночь, в холод, в небытие. Я закрыла глаза и укусила себя за палец, чтобы прогнать опасные мысли и образ Моти, которые чуть всё не испортили: можно быть несчастной, но не смешной.

Пылкие объятия всё дальше уводили меня от катастрофы, на рану словно наложили давящую повязку. Допускаю, что в своё время стигмат откроется в другом месте и прольётся свежая кровь, но пока снова можно жить. После несчастья должно придти счастье, в котором только и можно дышать, и мы дышим, не замечая, как нам хорошо. А несчастье даётся временно, чтобы помнили о лучших временах.

Галушка неожиданно зарычал, напугав меня до смерти. Сеанс закончился. Когда я проснулась, новый возлюбленный благодарно поцеловал мне руку:

– Какое блаженство знать, что любимая женщина спит в твоём доме. Ты дышишь тихо, как мышка. Можно я буду звать тебя Мышкой?

Пусть Мышка, если ему так нравится. Как самонадеянны мужчины! Но их заблуждения порой так приятны. Главное, не прозвучал ужасный, заезженный до бессмысленности вопрос: «Ты меня любишь?». Галушка был психолог и к тому же не дурак.

За окном деревья качались, шумели листьями, сквозь которые пробивалось холодное солнце. «Ветер», подумала я и засмеялась.

Передача собственности в новые руки завершилась. Прошлое уходило в прошлое. Будущим назначалось сегодня.

6 сентября.

Родители не сомневались, что я вернулась к себе домой. Позвонила им сама, сказала, что отключаю телефон – мне прописан полный покой. Рядом с Кириллом я действительно чувствовала себя защищённой, как никогда прежде ни с Доном, ни под отеческой крышей. Наконец-то выплыла из штормового моря на тёплый песчаный пляж и задышала в естественном для себя ритме. Как хорошо, спокойно! От макушки до пяток меня обцеловывают мягкие губы Кирилла, а не оставляющий ожог рот Дона. Уже один взгляд безусловного обожания лечит ещё свежую боль. Часто, по утрам, я нахожу на соседней подушке розу или тюльпан.