Жизнь оборвалась. Чья? Его или моя? Послышался треск, как будто разрывают плотную ткань. Потом ещё какие-то странные звуки, звериные голоса, мелькание призрачных фонарей. В груди образовалась странная, вполне предметная пустота, которая всё шире разевала зияющую пасть. Я рухнула в неё и наступила тьма.

Очнулась на больничной койке. Видимо мне вкололи снотворное. С трудом, преодолевая сопротивление, из мира сна, которого не помню, но который держит части меня вместе, переселяюсь в действительность. Белизна стен режет глаза, пикают подключённые к телу датчики, возвещая жестокому миру, что я ещё жива и можно издеваться дальше. В сознании словно вспыхивает лампочка: это ловушка! Дон умер, и я уже никогда его не разлюблю. Любовь вернулась с силой большей, чем прежняя, поскольку теперь была обращена к несбыточному. Она безжалостно душила меня в своих объятиях. Так жить нельзя. А как?

Вернуться домой к упрёкам отца, знавшего заранее, что с «этим шутом» мне не будет удачи, к ложно-сочувствующим взглядам Крокодилицы, к главному редактору с его рыжей щетиной? Остаться одной, с ребёнком и жгучей болью в сердце, которая станет рвать меня на куски? Не видно выхода.

От таблеток и капельниц отказываюсь, лежу, безучастно глядя на стену, где висит а-ля голландский натюрморт со скользкой серебристой рыбой, оранжевыми раками на зелёном луке и большими бутылями вина. Очень оптимистично. От рыбы меня начинает мутить. Тазик стоит рядом, но я лишь корчусь – в желудке давно пусто. Мамины руки поддерживают голову, она поит меня водой с лимоном, я снова откидываюсь на подушку и смотрю на картину. Врач, носатый, худой, в очках с крупными линзами, что-то говорит, я послушно киваю, испытывая лишь одно желание, чтобы он поскорее исчез, потому что мой желудок опять начинает протестовать.

Наконец, сделав очередной укол, меня оставили одну, свет потушили. Дон тут же пристроился рядом, не желая уходить из моей жизни. Я с мистическим ужасом слышу внутри себя знакомые интонации. Он трепетно шарит горячими руками, целует между ног, и моё тело сводит судорога. Клянусь, Дон меня любил…

Чётко сознаю, что умереть мне здесь не дадут, но и таких мучений я тоже не выдержу, сойду с ума. Самый простой способ – перестать принимать сигналы из внешнего мира: не есть, не пить и, наконец, не дышать. Такой силы воли у меня нет. Значит, нужно сделать резкое движение, сорваться с плоскости несчастья, прикрыть новой кожей открытую рану. Трудно смириться не столько со смертью любимого, сколько с отсутствием полного творческой энергии мужчины, делавшего осязаемой мою счастливую молодость, саму жизнь, которой, казалось, не будет конца. Кто-то живой и тёплый должен заменить Дона, иначе я задохнусь от мёртвой любви. Мысль, что такой замены не существует, пробивает сквозную дыру в голове. Пусть мне опять сделают укол.