– Почему поехали?
– А ждать, ждать когда и нас?! – выдвинулась жена. Круглое лицо ее сделалось гневливо-красным. – Вы нас за идиотов-то не держите! Полно полиции, высшей крови – ступить некуда, а самого Ритольди – того! И не заводите, не заводите мне тут глаза! Чтобы я Олесечку свою на погибель здесь оставила?
– Я бы попросил вас, – сказал Сагадеев, терпеливо подождав, пока Шалбаева выдохнется, – не афишировать смерть члена высокой фамилии.
– Конечно-конечно, – заверил его мужчина.
– Под страхом ареста, – добавил обер-полицмейстер, и открывшая было рот женщина тут же его захлопнула.
– Чисто. Ничего нет, – обернулся от кареты один из жандармов.
К нам подошел Штальброк. Физиономия его была обиженно перекошена.
– Николай Федорович, если ваша девица так чует жилки, – негромко заговорил он, – то уж и проверку обязательно б почуяла. Из сего я делаю вывод…
– Извините, поручик, – прижал ладонь к груди Сагадеев. – Простите великодушно, не хотел обидеть. Обстоятельства.
Штальброк поджал губы и кивнул.
– Так мы можем ехать? – опасливо спросил Шалбаев.
– Да, наверное, – пробормотал Сагадеев, глядя, как обысканный возница, подтянув кушак, забирается обратно на козлы.
– Извините, – проговорил я, когда Людмила Львовна, торжествующе сверкнув глазами, взялась за дверцу, – одно только «но»: кроме убийцы, никто пока не знает, что Ритольди именно убили. – И добавил, обращаясь к Олесе: – Не так ли, Диана?
* * *
* * *
Сагадеев еще напрягал горло, чтобы выдать вопль: «Ка-ак?!» – Олеся еще поворачивала голову, а я уже набрасывал на нее жилки, скрученные в петли, вязал ноги, попутно отделяя от Шалбаевых. Образ записной дурочки мгновение еще держался перед нами, но затем исказился, скомкался, и полное девичье лицо сползло, будто смытое водой.
Епанча и мутон опали, и под ними обнаружилась худенькая черноволосая женщина в шерстяном костюме.
И вот здесь уже раздалось сагадеевское:
– Ка-ак?!
Шлепнулся на зад Шалбаев, повалилась на бок и зашлась в визге его жена, подались вперед жандармы, Штальброк страховал мои петли своей кровью, надув хищный «парус», а Диана Зоэль, улыбаясь, смотрела на меня, и глаза ее были холодны.