Комнаты матушки были заперты.

Я хотел было поискать ее внизу, возможно, она спустилась к дормезам и наблюдает за бегством фамилий с балюстрады, но тут из дальних дверей высыпала новая толпа, в которой я заметил дядю Мувена.

– Дядя!

Дядя Мувен проскочил вперед, затем вернулся, скорбно кривя круглое лицо:

– Бастель, я бы рад остаться…

– Я вижу.

– …но у меня семья. А тут, говорят, будет скоро своя Ночь Падения. – Он переложил из руки в руку толстый кожаный саквояж, приложил ладонь к груди: – Кроме того, мне хватило и «Персеполя». Я поседел, Бастель!

Отвернув голову, я заметил, как мимо с натугой протаскивают мешки с добром. Со своим или с нашим? Может быть, гости прихватывают подсвечники и посуду?

Интересно, подумал я, раньше бы мне такое и в голову не пришло. Как можно! Высокая кровь, цвет империи.

– Хорошо, – сказал я дяде. – Берегите себя.

– Непременно, Бастель, непременно.

Обрадованный родственник растворился в глубине коридора. А вот фигуры с мешками маячили дольше. Тяжелые, видимо, были мешки. Так и подмывало проверить. Но плюнул. Спустился по хозяйственной лестнице прямо на стук молотков.

Семь окон в трех комнатах уже были заколочены, мужики проходили большую нежилую залу, заполненную старой мебелью.

Я нашел плотника.

– Камень всюду. К рамам приколачиваем, – пожаловался он мне, – но хлипко больно. Так мы сейчас щиты сбиваем и упорец в подоконник бьем.

Я зашел в комнаты и остался доволен сделанным. Щели узкие, доски сидят крепко, с упором, и «пустой» кровью не сразу высадишь. Сейчас еще жилками замкнуть…

Я достал иглу.

Плотник с интересом смотрел на мои приготовления.

– Бейте, бейте дальше, – сказал я ему, прикрывая дверь.

Ни к чему пялиться.