– О чем кричат?

Пехотинец усмехнулся:

– Умереть боятся. Государь у них теперь сам по себе, а они сами по себе.

– А ты? – спросил я.

– Все под Благодатью ходим, – шевельнул плечом он. – Умереть за государя не страшно. Страшно как они. Я думал, раз кровь высокая…

– Я тоже. Такие уж времена. Гнилые.

Пехотинец хотел возразить, но осекся.

Конечно, это не времена – это кровь у людей с гнильцой, с жирными пепельно-черными жилками. Или даже коричневыми – звериными. Я понимаю.

Но молчи. Молчи!

Впереди по коридору зашелестели шаги, к ним прибавились новые, их догнал торопливый топот и запаленное дыхание, а через несколько мгновений из боковой арки вывалилась толпа, производящая все эти звуки.

Первым, чуть оторвавшись, бежал кучерявый высокий мужчина, толстощекий, в свободной накидке и широких панталонах. Складки панталон хлопали как маленькие крылья, мялся прижатый к груди портфель, бледно-оранжевые с примесью сини жилки горели беспокойным факелом. За ним спешила старуха в темном платье, удивительно бодрая для своего возраста – развевались седые космы, болтался за спиной, зацепившись завязкой, кружевной чепец. За старухой поспевал молодой слуга в цветах нащекинской фамилии. Следом, высоко задирая ноги, неслись два подростка в лицейских куртках. А уже за ними пыхтела и торопилась основная масса – человек тридцать, обремененных сумками, мешками и саквояжами.

– И нам! – кричали они толстощекому в панталонах. – И нам место займите, Артемий Сергеевич! Будьте добры!

Артемий Сергеевич отмахивался на бегу.

Мимо нас с пехотинцем он пролетел экспрессом императорской почты на пару. В горле его клокотало, как в нагретом котле.

Мелькнули панталоны – пропали.

Толпа протащилась следом – старуха, нащекинский слуга, лицеисты, толстые пожилые купцы и советники, их супруги, их сестры, их дети, бабки и носильщики багажа.

– Нам четыре места, Артемий Сергеевич!

– Нам – три!

– Это что, два места на жену?

Я смотрел с горечью.