Фамилии бежали. Как тараканы при свете свечи. Кто куда, в дормезы, в дормезы, в дормезы. И по углам, по поместьям.

А мне, дураку, думалось, что кровь скажет свое слово.

Я двинулся дальше, к жилым комнатам и спальням правой стороны, надеясь найти матушку. Она уж точно никуда не собирается. Но Мари… Ей-то что здесь делать?

Темнело. Зыбкий пасмурный день наливался свинцом.

Выглянув в окно, я увидел, что с этого края сложено уже с десяток костров, цветники вытоптаны, статуи повалены, Лопатин гарцует на коне перед накрытой мешковиной подводой, рядом с ним – голубые мундиры жандармов.

От обыденного копошения крестьян и солдат – не лихорадочного, какого-то основательного, уверенного – у меня слегка отлегло от сердца.

Только бы к ночи не было дождя.

А так еще поборемся. Сколько тех пустокровников? Десяток? Два? Их же, наверное, тоже держать под контролем надо. Как бы не сорвались, как, возможно, Синицкий. А больше кто осмелится?

Навстречу мне шли отставшие – старик в заношенной шинели и бережно поддерживающая его женщина. Женщина была в темном платье с турнюром и короткой серой накидке. Шляпка с цветами. Черные перчатки. Жилки…

Жилки медно-розовые. Такие знакомые.

Откуда она здесь? Почему? Тоже искала защиты?

Я на секунду прирос к полу, застыл, словно под ружьями шахар-газизов. А затем (виноват, господин Терст) шагнул к ней:

– Катарина…

Женщина подняла на меня покрасневшие глаза. Тоненькая складка прочертила высокий лоб.

– Извините, – она грустно улыбнулась, – я должна вас помнить? Я никого не помню почти. Простите меня.

Старик остановился и, кажется от остановки, тут же преспокойно уснул. Седой, сутулый, с отвисшей губой.

– Катарина, – сказал я, уже понимая, что зря, зря шагнул, зря заговорил. Зря! Но так хотелось услышать ее голос, увидеть ее лицо. – Нас познакомили в Трешчине, на приеме у Журавлевых. Два года назад. Помните?

Катарина неуверенно качнула головой:

– Простите…

– Меня представил Игорь Баневин, – торопливо произнес я. – Он позволил мне провальсировать с вами два круга.