Перекрестный замок все же выглядел хлипковатым, но большего, пожалуй, требовать от себя было глупо. Я выбрался в коридор:

– Забивайте.

Плотник с подручным, прилаживая доски, споро застучали молотками.

– Господин Кольваро.

Я обернулся.

Поручик Штальброк, без мундира, в рубашке и брюках, заправленных в грязные сапоги, перебирался через кучу принесенных обрезков.

– А меня к вам командировали.

Благоухающий розами, исцарапанный, он встал передо мной.

– Рад, – я пожал ему руку. – Кусты корчевали?

– Ага.

– По первому этажу необходимо кровью замкнуть окна. Конечно, не весть какая преграда, но… Где-то я, где-то вы. Сможете?

Поручик поджал губы:

– Учили.

– Ну что вы опять? Не обижайтесь.

Штальброк кивнул. Показал на раскрытые двери:

– Туда?

– Да. И делайте как попроще, окон много.

Он снова кивнул.

Я закрыл глаза. Слабость накатила, заставила прислониться к стене. Отдалились звуки. И взбаламученная Катариной Эске память на несколько секунд окунула меня в душную ассамейскую ночь.

ОтступлениеГлаза у Эррано Жапуги похожи на две монетки. Где-то в Европе, я помню, такие кладут на веки мертвецу. Как плату за проход в мир мертвых. Глупое верование. Мы сходимся снова. Терция – рипост. Ускользание. Секунда – сикста – рипост. Жапуга похохатывает. Его белую рубашку украшает длинная косая полоса разреза, но крови совсем немного. У меня подергивает задетое бедро. Последние угли горят на шкуре Драконьего хребта. – Что, мой милый Бастель, – прохаживается сотник, опустив саблю, – уже жалеете, что ввязались? Я смотрю, вы хоть и высокая кровь, а фехтовальщик посредственный. Я смахиваю волосы со лба: – Бывает. Я веду острие сабли за лицом Жапуги. Хрустят камешки. Шелестят соломенные болваны, принимая дыхание Фирюзы. Гуафр, темно, край бездны виден едва-едва. Мне приходится напрягать зрение. Взблескивает лезвие. Я едва не пропускаю выпад сотника, сталь касается щеки и уходит, отбитая, в темноту. Жапуга фыркает: – Неплохо. Не возражаете, я усложню вам задачу? Он срывает рубашку. Загорелый до черноты торс тут же пропадает из виду. Я предпринимаю атаку, пока могу уловить движение, сабля скользит по сабле, финт, уход, укол в запястье. – Может, совсем разденетесь? – говорю я. Жапуга хохочет: – Благодарю, нет. А укол правильный. Только я умею и левой. Шорох шагов впереди, слева, справа, за спиной. Свист сабли. Я успеваю закрыться, и острие вонзается не в грудь мне, а в подставленное плечо. Боль вырывается свистящим дыханием. – Достал? – спрашивает сотник. – Вы, Бастель, тоже не очень-то и видны. Я стискиваю зубы: – Плечо. Левое. – А-а, превосходно. Ну, похоже, пора эти игры кончать. Я вдруг замечаю, что не могу двинуться. Клинок звездным светом прилетает из темноты. В грудь. В живот. В правое плечо. В местах его уколов становится холодно и мокро. Что-то каплет под ноги. Кровь? Я падаю навзничь. Жапуга чертит саблей по моей груди. Его лицо с выпуклыми глазами приближается, расходясь в улыбке: – Вы кое-что мне должны, Бастель. Я плыву в красном тумане в зыбкую ледяную даль: – Что же? Сотник не отвечает. Вместо его ответа я слышу чужое: – Остановитесь! А затем глухо, будто в подушку, гремят выстрелы. Вот мой «Фатр-Рашди», думаю я, бьет-таки гораздо громче.