Свернув непослушные, звенящие силой жилки, я вынул иглу. Терст дождался капли, выжатой из указательного пальца, и поймал его в захват.

– Вот что, – заговорил он, наклонившись ко мне. – Я постараюсь закинуть вас по памяти как можно дальше. Не цепляйтесь там за нити, все равно не удержитесь, гниль одна, просто смотрите. Обратно будет тащить быстро и, думаю, как раз к моменту инициации. Вот его попытайтесь зафиксировать как можно четче. Как можно четче. Вы понимаете, почему?

– Да, – сказал я.

Терст все так же, одним глазом, посмотрел на меня. На непроницаемом лице его дрогнул тенью улыбки уголок губы:

– Вы все же удивили меня сегодня.

– Чем?

– Смелостью. Не все еще пропало, Бастель, не все. – Он кивнул мне на пустокровника: – Палец к солнечному.

Я прижал палец к вязкой лужице, натекшей из разреза.

От моего движения худое лицо мертвеца чуть повернулось, смялось в гримасе. Казалось, он испытывает неудобство от того, что кто-то бесстыдно заполз ему под кожу.

– Не шевелитесь, – предупредил Терст.

Несколькими касаниями он пометил мне лоб своей кровью, затем накрутил корявую спираль на лбу мертвеца:

– Готовы?

– Да, – сказал я, просовывая палец глубже.

– Гоанци-анци-цеаро, – скороговоркой забормотал полковник, – ишмаа-маа-го…

Показалось – качнулся, выцвел в изморозь камень склепа.

Как на «Касатке» в царь-шторм, мой желудок подступил к горлу, словно я вместе с кораблем застыл над голодной пустотой на гребне океанской волны.

Палец дернуло.

Неожиданно он углубился мертвецу под грудину, а затем, оцарапавшись костью, там исчезла вся кисть.

– Эццан-го!

Лоб прижгли ляписом.