– Знаешь что, Петр, – произносит он, – очень я верю этому Мальцеву.

– Кому?

– Ну, – усмехается Шнуров, – фамилия, положим, выдуманная. Это тот, кого несут в закрытом паланкине.

Я приподнимаюсь на локте:

– И чего он прячется?

Шнуров поворачивает голову:

– Из предосторожности. И это, Петр, самое убедительное. Он мне что сказал? Если все получится, не будет всей этой братии, которой мы по гроб обязаны подчиняться. Высокая кровь! Все эти семьи с их жилками и фокусами! Ведь кто я? Списанный артиллерийский майор, которому положили мизерную пенсию. А мне нет и сорока. И куда мне кинуться с моей низкой серой кровью? В полотеры? В швейцары? В репетиторы, будь они неладны? Хорошо, семьи нет. А если бы была?

Он вздыхает. Затем черты лица его заостряются:

– Вся Благодать – им. Понимаешь, Петр, вся. Они же все захапали по праву крови. А я? А ты, Петр? Мы чем хуже?

– А как же мы… – шепчу я.

– О, есть старый секрет, – Шнуров смотрит на меня пронзительно, затем скребет щеку. – Думаешь, зачем мы здесь? Мы, Петр, здесь, чтобы людьми стать. Окончательными. Особыми. Есть здесь…

Не то, шепчет голос, смотри еще.

Темнота сменяется утром, серым, как сигаретный пепел. Край злого солнца еще прячется за ломаной линией далеких гор, но жаркое его дыхание я уже чувствую на своем лице. Губы потрескались. Я загорел до черноты, как Шнуров.

Экспедиция поредела.

Троих мы потеряли в стычке с какими-то дикарями, налетевшими с гиканьем и криками на нашу стоянку, а часть людей и припасов пришлось бросить в Шайтан-Кале, маленьком селении, полном неподвижно сидящих на солнцепеке стариков и старух. Ассамейцы дальше идти отказались наотрез. Ынтыз-ял, шептали они, запретная земля.

Но мы дошли, дошли, оставив верблюдов и лошадей, одолев черные пески, каменистое плато и узкое ущелье. Ущелье вывело остаток в пятнадцать изможденных человек в долину с руслом давным-давно высохшей реки.

Впереди, в полутора верстах темнеет храм из иссиня-черного камня. Наша цель. Наша надежда. Наше будущее величие.

Впрочем, мы не спешим.

Коста Ярданников совещается с Мальцевым и Шнуровым.

Мальцева я теперь наблюдаю без паланкина. Некому нести. Это невысокий, какой-то дерганый человечек в совершенно городской одежде, уместной более в Леверне, Скопине или Ганаване, чем здесь. Лицо его тоже нервное, подвижное, беспокойное. Но он часто как-то по-птичьи замирает, вывернув голову, и закатывает глаза.