Труп, несмотря на руку в теле, вдруг легко сел и, ухмыльнувшись мертвым лицом, притянул меня к себе.

Я попытался оттолкнуть его, но увяз в нем и второй рукой, потом плечом, потом лбом, щекой. На мгновение стало темно.

«Касатка» ухнула вниз, я вместе с ней и пустокровником тоже…

– Петр, – говорят мне, – Петр, подъем.

– Уже?

Ноги гудят.

Злое ассамейское солнце карабкается в зенит. Экспедиция ползет через пески длинной вереницей людей, повозок, навьюченных верблюдов и редких конных.

Привал короток.

Саксаул объеден верблюдами до голых ветвей, на концах которых сидят маленькие ядовитые скорпионы. Голову печет сквозь платок и фуражку. В нагретой фляжке – теплая, солоноватая вода, набранная в колодце, похожем на узкую дыру в земле.

Я встаю.

Сапоги давно оставлены в караван-сарае у Хан-Гюли, вместо них куплены кожаные чулки на тесьме и на твердой подошве, называемые у местных «баб-шэ». Во всем здешнем я похож то ли на шахар-газиза, то ли на густон-али. Военный человек. Человек с ружьем.

Я иду в голову отряда.

Вокруг поднимают верблюдов, взнуздывают лошадей, ассамейцы в цветастых халатах сворачивают коврики. Впереди гремит выстрел, и пороховой дым какое-то время тающими клубами висит на месте.

– Телятин, – замечает меня, пробегая мимо, капитан Шнуров, – давай-ка за мной.

Мы забираемся вверх по бархану.

Там уже стоит Коста Ярданников, один из организаторов экспедиции, и сует так и не спешившемуся с коня местному джангиту большую, с ладонь золотую бирку.

– Арча, – говорит он. – Гиль-Санкар бахэн.

Джангит в серой войлочной накидке и войлочном колпаке сверкает дикими глазами, скалится, наконец нагибается и пробует арчу на зуб…

Дальше, смотри дальше, слышится шепот.

Короткое затмение выкидывает меня, Петра Телятина, в ночь. Холодно. Трепещет язычок свечи. Я кутаюсь в войлок. Рядом лежит Шнуров, глаза его устремлены сквозь палаточный навес к звездам и к будущему.