Не понимаю, зачем он прятался.

Мне думается, что он немного ненормальный. Голос его визглив и тонок.

Русло реки кажется пустым, но, приглядевшись, можно заметить неподвижно сидящих или лежащих на песке людей. Некоторые в изодранных халатах, некоторые совсем голые. Их, наверное, не больше двух десятков. Шнуров замечает, что они похожи на инданнских монахов, умерщвляющих свою плоть голодом.

Мальцева эти люди, видимо, пугают.

Я слышу, как он говорит, что их надо расстрелять из ружей. С максимально возможного расстояния. Ярданников не согласен:

– Помилуйте, Глеб Янович!

В результате коллегиально решено идти к храму, держась склона ущелья.

Мы выступаем, когда солнце превращает серый песок в золото. Жар давит на грудь. Храм дрожит в мареве.

Одинокий камень, черный, как гнилой зуб, при приближении ни у кого не вызывает опаски. Лишь когда на него неожиданно вспрыгивает высохший, тощий как коряга ассамеец, мы вскидываем оружие. Но не стреляем.

И это стоит жизни двум оказавшимся в непосредственной близости солдатам. Они беззвучно валятся мешками в песок, а ассамеец, щелкнув языком, прыгает к Мальцеву с Ярданниковым.

Спасает их Шнуров.

Он разряжает револьвер в грудь и голову нападающему.

Не знаю, удивляется голос, не знаю никакого Мальцева.

Я, Петр Телятин, удивляюсь вместе с ним. Темнота наступает, обволакивает, переносит во времени и пространстве.

Вблизи храм выглядит неряшливо, каменные глыбы сложены с многочисленными прорехами и, кажется, от малейшего толчка вот-вот посыплются вниз. В глубоких тенях их прохладно. Внутри храма – располосованное солнечными лучами одно короткое помещение, упирающееся в черную, с вкраплениями красных и синих минералов стену. Стена будто ободрана и сочится влагой. Бесцветная жидкость собирается в выемки в каменном полу.

– Кровь! – кричит Мальцев. – Вот она, настоящая кровь! Кровь Бога!

Он танцует.

Широко улыбаясь и дергая лицом. Танец дик. Шнуров равнодушно колупает ногтем коросту с губ. Остальные переглядываются.

– Все! Теперь – все!

Откривлявшись, Мальцев достает из походного мешка медный кувшин, купленный еще в Хан-Гюли, и окунает его в одну из выемок.