Свечей и ламп много.

Кое у кого я заметил гранаты. Подсумки полны патронами. Бальный зал, похоже, послужит центром обороны, он без окон, с отдушинами, равноудален от центральной лестницы и подъема с торца крыла. Все на этаже сделано для того, чтобы помешать к нему пробиться. С другой стороны, и деться из него будет некуда. Капкан.

Но нас поймали в него раньше.

– Господа.

Сагадеев придержал створку, пропуская в зал меня и Терста.

Первое, что я увидел, был новый, на трехногой станине пулемет Ошкуркова. Скошенное рыльце его с черным зрачком ствола глядело мне прямо в грудь.

Неуютное чувство.

Одно дело шахар-газизы, другое – пятьсот выстрелов в минуту.

– Огюм! Бастель! – Откуда-то сбоку, с ряда сдвинутых в кучу стульев вынырнул государь император. – Вот теперь я спокоен. Вы здесь. Вы живы. У вас, я знаю, есть план.

Государь император лучился жилками, как улицы на Ночь Падения.

Он заглянул в лицо мне, в лицо полковнику, ожидая подтверждения своей догадке. В его глазах, мне почудилось, мелко дрожала надежда.

От него веяло настоянным на живке напором. Он дышал жаром – лихорадочным, воодушевленным и вместе с тем опасливым жаром человека, смерть к которому подобралась очень близко. Тот же мундир жандармского офицера, правда изрядно потрепанный, сапожки, кобура, фуражка. А еще государь император был слегка небрит. Я не удивился бы, если бы от него припахивало вином или чем покрепче. Но нет, нет.

– План есть, – сказал Терст.

Нас покачивало исходящей от государя императора силой.

– Какой?

Мы присели за стол.

Я огляделся. Стулья. Свечи. Две пустые койки. На возвышении для оркестра один угол был задрапирован гардинами, другой отгорожен ткаными ширмами. Там же стоял еще один стол, широкий, поблескивающий серебром тарелок и бутылочным стеклом.

– А кто там? – показал на возвышение Терст.

– Женщины, – сказал Сагадеев. – Матушка Бастеля, сестра. Еще, кажется, две, что не уехали. Их просто некуда… В другом углу – шпионка.

– Не развяжется?