В маленьком городке, где однажды картечью подстрелили городского голову. Впрочем, дело прошлое.

– Господа, – Зоэль легко спустилась по ступенькам к столу, – доброй ночи. Здесь есть где вымыть голову?

– Речка – в ста шагах, – сказал я.

– Не люблю, когда смотрят.

Тимаков гоготнул.

Зоэль зло стукнула костяшками пальцев о столешницу и выскочила наружу. Там уже, накормив, седлали лошадей.

– Ну что же… – Урядник, приглаживая волосы, зацепился глазами за книжку, смущенно крякнул и, подобрав, затолкал ее за пазуху. – Я это… Пора?

– Да, давайте с Благодатью, – кивнул я.

Тимаков выщелкнул револьверный барабан и крутнул его, проверяя патроны.

Небо на востоке слабо зеленело. Северные рассветы все начинаются с зелени, которая затем, рассыпаясь в стороны и темнея, трансформируется в цвет густой венозной крови.

Еще в темноте мы короткой рысью миновали мост.

Разбитая телегами дорога нырнула в лес. В дымке замелькали сосны – желто-серые стволы, косматые лапы. Зоэль, указав направление, молчала, Тимаков держался в арьергарде. Я жилками щупал воздух.

Оскольский, пустив лошадь в галоп, оторвался от нас и скрылся за поворотом. Приблизился урядник.

– Ловим живьем или как придется?

– Без разницы, – ответил я. – Но сначала надо бы догнать.

– Догоним, – уверенно заявил Сахно.

Через две версты открылась спящая деревенька на холме. Косые заборы, ветхие срубы, тонкие извивы печных труб и крытые дранкой крыши.

В одном из окон мелькнул белый овал лица.

Кровью я уловил еще пятерых в доме напротив, двоих – дальше по дороге, одного – в избе на отшибе. Негусто.

Наш отряд проскочил деревню насквозь, нырнул в низинку и разлетелся по широкому, заросшему вереском полю. Дорога делала крюк, огибая поле по широкой дуге. Мы срезали, правда, чуть не сорвались в обрывистый ручей.