– А мне и не нужно.

– А я обещаний не давал, – остро взглянув на меня, сказал Тимаков.

И вскинул револьвер.

* * *

* * *

– Нет!

Я промедлил с жилками. Не перехватил кисть. Не отклонил ствол.

Как ни цинично это звучит, но внутренне я считал: да, Диана Зоэль не должна уйти живой, и то, чему она стала свидетелем, ни при каких обстоятельствах не должно выйти из узкого круга сопричастных. Или плен. Или смерть.

Увы, она сама выбрала второе.

И да, я рассчитывал на Тимакова, которого она унизила, превратив в моем доме в послушную ей куклу. Не должен он был простить.

Он и не простил.

Пальцы Георгия нажали на спусковой крючок, грохнул выстрел. Я успел увидеть, как женская фигурка в песочного цвета костюме заваливается в седле набок, а затем что-то колкое, жгучее, вынырнув из порохового облака, неожиданно ткнулось мне в плечо.

Ах, больно!

Меня опрокинуло, вереск оцарапал щеку, я тут же попытался встать и чуть не получил копытом в висок. Белое лошадиное брюхо проплыло надо мной, мелькнул хвост.

Грохот стрельбы ударил по ушам.

Рассерженный шмель зарылся в землю у пальцев. Кто-то упал. В десяти шагах жандарм с пустым лицом передергивал затвор карабина. Трое других дружно палили в заросли вереска. В кого? Ржали мечущиеся лошади.

Урядник крутил головой.

В его глазах стыло непонимание происходящего. Тем не менее револьвер в его руке содрогался от выстрелов, посылая пули по кривой дуге – в воздух, в воздух, ап! – во всадника, оказавшегося на линии стрельбы.

Губы Сахно шевелились, и мне казалось, он говорит самому себе: «Отставить! Отставить!» – но не может остановиться.

Щелк, щелк – револьвер наконец высадил все патроны.