– Повозки были здесь вчера в полдень, – объявился рядом с нами Оскольский, – а убивец почтовых – вечером, печь в крайнем доме теплая еще.

– Совсем рядом, – обронила Зоэль.

– Что с людьми в деревне? – спросил я следопыта.

– А никого нет, давно, с месяц наверное. Но ни крови, ни разгромов, ни пожара – ничего.

«Тоже превращены в пустокровников?» – подумалось мне.

– Едем!

Пес проводил нас сердитым лаем.

Дорога углубилась в холмы, сбоку замелькала заросшая ивняком пойма, вся в поблескивающих лужицах. Через подлесок мы выскочили на каменистую равнину, лиловую от цветущего вереска. Впереди заблестел жестяной конек верфи.

Я не заметил, как наш отряд с рыси перешел на галоп. Пойма по правую руку сошла на нет, и из-за продольного взгорка потекла, искрясь солнечными бликами, река Северянка, вертлявая, как ящерка.

По курсу обозначились коробочки зданий – мастерская и склад из красного кирпича.

– Вон он! – крикнул кто-то.

– Где? – привстал в стременах урядник.

– Левее, – сказала Зоэль.

– Ах-ха! – крикнул, подстегнув лошадь, Оскольский. – Вижу!

Жандармы растянулись по равнине широким летящим строем. Тимаков, не удержавшись, с залихватским свистом послал своего коня за ними. Я, Зоэль и урядник отстали.

Маленькая фигурка в двух верстах от нас бежала через вереск к стапелю, к ребрам недостроенной шхуны, похожей на выбросившегося на берег кита, поглоданного людьми и временем. Она спотыкалась и падала, пропадая на мгновение в кустарнике, но поднималась и продолжала свой путь. Ветер гнал навстречу ей вересковые волны.

Мне было ясно, что никуда она не добежит, не успеет.

Жандармы, приближаясь, гикали. Тимаков выстрелил в воздух. Фигурка обернулась, и с руки ее порхнул ответный дымок.

Сверкнула сабельная сталь.

– Зарубят, – обеспокоенно сказал урядник.