Третий, несколько часов назад кормивший и меня, и Тимакова кашей, стукнул обмотанным кулаком в ребра свирепо целящемуся в меня жандарму:

– Чего ждешь-то?

– Да верткий кровосос какой-то, – скривился тот.

– Хм…

Крепкие, пожившие мужики вскинули карабины.

Я обнаружил, что стою один против четверых конных. Десять шагов. Меньше, чем у Гиль-Деттара когда-то.

– Верткий, говоришь.

Я зло улыбнулся, накручивая жилки на стволы. Тонкие прицельные нити, подрагивая, тянулись к моей фигуре. Грудь, голова, пах.

– К вашим услугам, господа.

– Какие ж мы тебе господа…

Бух! Бах! Бах! Бух!

Четыре выстрела прозвучали вразнобой. Горячим ветром обдало висок. Две пули просвистели слева, одна справа, последняя вонзилась в землю между ног.

Тяжеловато, однако, работать на таком расстоянии. Не выдохнуться бы раньше времени. Плечо зудит, зараза.

Я покашлял.

– Смотри-ка, – жандарм с лентой на сумке, лысеющий, узколобый, приподнялся в седле и наклонился вперед, разглядывая результат стрельбы, – ан действительно, замечательный кровосос попался.

Он поцокал языком.

Я делано запрокинул голову. Солнечное тепло букашкой поползло по лицу. Щекотно. Давай, Бастель, соберись.

– Ерема, – скомандовал узколобый, – выстрели-ка господину в живот.

– Вам же потом стыдно будет, – сказал я.

Ерема, отставник с лентой на запястье, неуверенно потискал карабин.