Я махнул рукой на объяснения.

Какое-то время мы слушали шелест ветра, хрип умирающей лошади, гудение пчел. Вдалеке голубели холмы.

– А я думал, это то безумие, что в поместье, – сказал Оскольский, медленно оттирая кровь с пальцев о штанину.

– Не безумие, – сказал я, – Зоэль.

– Помните, я вам говорил про нее?

– Помню.

Меня зазнобило. То ли горячка боя сменилась реакцией, то ли дохну сам по себе. А останавливаться нельзя. Рано, Бастель. У тебя еще куча дел.

Под взглядом Оскольского я двинулся туда, где последний раз видел Тимакова.

– Я, если что, – сказал он, – я здесь.

Я не ответил.

Один мертвец, второй. Затем я наткнулся на урядника, стиснувшего в ладони пустой револьвер. Бесхозный карабин брякнул под сапогом.

Тимаков лежал на спине, раскинув руки. Мундир в пулевых отверстиях, белого на сорочке – один ворот. Глаза смотрели в небо со злостью, будто оно ему что-то осталось должно.

Я наклонился к мертвецу, ладонь скользнула Благодатью, закрывая веки. Подставил я тебя, Георгий. Прости. Не умею прощаться. Не люблю. Не хочу! Я и так только и делаю, что прощаюсь. Ох, гуафр, крепкого вина б из отцовских запасов. Чтобы вдрызг!

Я выпрямился.

У места падения Дианы Зоэль смирно пасся ее конь. Нагнув шею, он что-то хватал вывернутыми губами. Я подошел ближе. Оказалось, он жевал ленту, которую шпионка нацепила на него вместе с уздой.

Тимаков был меток. Маленькая дырочка устроилась у Зоэль в сюртучке чуть левее позвоночника. Я перевернул женщину, закрыл глаза и ей и размотал с указательного пальца левой руки тонкую вязаную полоску.

Дымок – и нет полоски, пропала, только на мгновение высветились значки-узелки.

Все? Тогда следующее. Оставив Зоэль, я направился к мертвому Шнурову, на ходу доставая иглу. Как бы ни было, сейчас он мне все расскажет. Что хочет и что не хочет. И ради чего. Беречь себя времени нет.

А кровь – вещь такая… разговорчивая.

Земля вдруг взбрыкнула, и я упал. Меня повело вбок. Лиловые цветы окрасились в черное. Дурно что-то.