– Господин Кольваро, – услышал я беспокойный голос Оскольского, – вы где?

– Здесь, – я кое-как всплыл головой над вереском. – Все нормально. Запнулся.

Жилки оплетали меня черным ковром и пахли гнилью. Это нехорошо, когда так. Нехорошо. Только делать нечего.

Где тут зеленый кавалерийский мундир? Ага. Я сориентировался на небольшой взгорок у складской стены, на сапог с острым носом, подпинывающим небесную синь. Туда.

Встретившийся на пути мертвец в голубом смотрел с недоумением – куда это влечет господина Кольваро? Я отвернул его лицо. Молчи, дурак!

Вереск хрустел под коленями.

Главное – упорно вперед, вперед, до приметного сапога.

Шнуров, как назло, спрятал ладони. Мертвый-мертвый, а гадит и здесь. Я выдернул, выцепил его левую руку, занес иглу. Подышать, пропустить надоедливый рой мушек перед глазами – летите себе, хватит тут.

Так, сначала свой палец. Теперь просто кожу урода проколоть, палец необязательно.

– Лексей! – крикнул я.

– Что, господин Кольваро? – крикнул в ответ Оскольский.

– Смотри там. Если что.

– Так смотрю.

Я наложил проколотый палец на каплю шнуровской крови.

Ох, ну что ж, поехали? Жилки вплелись в каплю сонными бело-алыми змеями. Цирк и аттракцион. Ну же!

Серое – это смерть.

От серого, от последнего толчка сердца идем назад. Чуть раньше – и кровь полна злости и бессилия. Я гляжу в свое собственное лицо, узкое лицо Бастеля Кольваро, неожиданно жесткое, заросшее, со шрамиком на губе, шепчушее: «За Катарину». У меня пустые глаза.

Как у пустокровника.

Запомнили, господин Шнуров? То-то. Хоть умерли с чем-то стоящим в душе.

Жилки с усилием вгрызаются глубже, раздергивая чужую кровь на доли, на нити, на воспоминания. На близкое прошлое.