«Тогда снимай рубаху и забирайся на стол».

«Ложиться?»

«Да, на спину».

Пока мальчишка стаскивает через голову свою одежку и, запрыгнув на столешницу, умащивается на выскобленных до белизны досках, Мальцев деловито копается в саквояже. На приступке перед Шнуровым появляются закупоренная «клемансина», длинная игла, больше похожая на шило, чистая тряпица, чашка и скальпель.

Шнуров берет иглу.

«Колоть?»

«Нет, погоди, – Мальцев подвигает чашку, свет из окошка заглядывает на ее стенки, исписанные непонятными символами. – Не стоит ангажировать пальцы. Бери выше к локтю».

«Холодно», – хнычет мальчишка.

Шнуров колет предплечье.

Капля крови стекает в чашку. За ним колет Мальцев. Он смешивает капли иглой.

«Мальчишка-то чистый?» – спрашивает Шнуров.

«Вроде смотрел – без примесей. Итак…»

Мальцев гримасничает, резко поводит головой – сейчас им управляет хозяин. Какие-то секунды в мир светят белки глаз.

«Клемансина» лишается пробки, под мальцевский голос в чашку течет вязкая прозрачная жидкость. Разобрать слова не получается. Проскальзывает вроде «ишмаа», еще несколько древних слов, но все они исковерканы и звучат непривычно.

«Ишмаа» – как «исма».

Капли крови растворяются в жидкости без следа. Мальцев встает. В одной руке чашка, в другой – скальпель.

«Подержи мальчишку», – говорит он Шнурову, и Шнуров обходит стол и фиксирует плечи будущего «пустого» в ладонях.

Мальчишка со страхом смотрит на скальпель.

«Дяденьки…»

«Будет совсем не больно», – обещает Мальцев.