Нет, на бездельников и прожигателей жизни Макс в Канкуне тоже насмотрелся. Хотя с началом революции любителей играть в гольф на стоакровых лужайках и плавать на двадцатиметровых яхтах в стране почти не осталось. А те, кто остались, прекратили делать это на публике. К богатеям попроще – сутенерам и бандитам с их атрибутами в виде мощных тачек, шикарных тёлок и золотых побрякушек – отношение у народа было более лояльным. Ведь они иногда помогали своим общинам, поэтому соседи считали их чуть ли не Робин Гудами. Но революционная власть собиралась это изменить и начать карать преступный элемент. Поэтому вскоре после победы революции такие наверняка тоже исчезнут с улиц, а может, и вовсе свалят из страны.

Но пока в тех местах, где держалась старая власть, они чувствовали себя вольготно. Да и само двоевластие было нелепым, когда по одну сторону блокпоста патрули революционные, а по другую – контрреволюционные. Ничего нового, многие страны прошли через это.

И все же кое-что тут было ему в диковинку. С одной стороны, после политкорректной метрополии казалось диким, что тут есть разные «касты», хоть и не так строго очерченные, как в Индии. У местных была способность без всякого софта по оттенку кожи определить, насколько ты «белый», а по акценту и едва заметным отличиям лексикона – не только из какой ты испаноговорящей страны, но иногда – из какой области с точностью до пятидесяти километров. И кем были твои предки до четвертого колена. Эгалитаризм и элитизм образовывали тут причудливую смесь, а с ними – консерватизм и прогрессизм, христианство и социализм, к которым вишенкой на торте была добавлена хорошая доля язычества. Но это его совсем не раздражало. Может, это и не новый дом, но раз уж он решил считать домом весь мир, почему не привыкнуть к этой «комнате»? Тем более скучать не о ком. Все концы он обрубил.

И уж точно это было интереснее, чем прежняя жизнь. Интереснее, чем удовлетворять прихоти занудной и холодной, как рыба, англичанки. Заносчивой, даром что никакая не аристократка, а дочь владельца лавки сувениров рядом с Трафальгарской площадью. Много лет не говорившей ему ни «нет», ни «да», и так и не решившейся принять его предложение. Хотя он, как дурак, обещал ей по-старомодному всё и навсегда, а не просто выполнять условия брачного договора.

Нет, она не была плохой. Но его раздражало, как часто она говорит о процентах ипотеки. Да, она мечтала побыстрее выкупить «поместье» у банка, чтобы стать «свободной». Хотя какое к лешему поместье, обычный кирпичный коттедж постройки середины двадцатого века. Вместительный, двухэтажный, на дорогой земле, но не усадьба лорда. И какая это свобода? Свобода хомячка в клетке с колесом и поилкой, рассуждал Рихтер.