Хотя это преображение и сделало путь Ордалии менее опасным, оно также послужило всем напоминанием о том, что простота и примитивность шранков ни в коей мере не означают их предсказуемости – не в большей степени, чем наличие разума делает непредсказуемым человека.

– Орда должна лечь своим брюхом прямо в огонь, – сказал Саккарису святой аспект-император прошлой ночью. – Если ее погонит какая-то другая угроза, если она вдруг двинется на восток – Ордалии предстоит тяжелый денек.

Посему экзальт-маг, стоявший на колдовском отражении высочайшей вершины Ингола, в большей степени занимался сейчас изучением битвы, нежели самой битвой. Годы еще не притупили его взора, и поэтому он просто всматривался в происходящее, создавая обзорные линзы лишь для устранения иногда возникавших неопределенностей. Он наблюдал, как копошатся и сливаются воедино массы Орды до самых пределов его зрения, ограниченного погребальной завесой Пелены. И, учитывая время, проведенное им за Жатвой, он мог даже представить, сколь необъятны множества, кочующие за ее границей. Наполовину при помощи догадок, а наполовину за счет мельком увиденных деталей он сумел проследить за отдаленным северным рогом – выступом Орды, который, упершись в реку Сурса, начал, подобно медленно изгибающемуся гвоздю, выворачиваться назад. Что еще важнее, маг заметил, как массы, находящиеся на востоке, втянулись внутрь себя, сложились в нечто вроде огромного черного эллипса, замаравшего равнину Эренго безобразным пятном прямо у подножия гор.

И возрадовался, поняв, что хотя бы шранки ведут себя согласно повелениям его Спасителя.

В отличие от людей.

Они были словно жнецы на тучных полях, светловолосые сыны Кепалора. Плотные массы тощих расступались перед ними, оставляя лишь чересчур слабых или неудачливых, которых в своем продвижении всадники пронзали и били, как бьют острогой рыбу. Перед ними, а теперь уже и позади них ярились толпы, шранки визжали, сжимаясь в подобии ужаса, рвали сородичей когтями, силясь бежать прочь от пустого, безучастного взора кепалорцев.

Сам Вака первым потерял коня на этой коварной земле. Они оба рухнули наземь, растянувшись, словно упавшая на стол вялая ладонь, и на мгновение нечеловеческая паника, бурлящая по краям образовавшейся вокруг него пустоты, утихла. Перемазанный лиловой кровью князь-вождь поднялся с земли, без шлема, с опущенной головой; его льняные волосы покачивались перепутанными, сбившимися в колтуны прядями. Картина разрушения и разорения простиралась вдаль прямо от его ног. Изувеченная лошадь пиналась и брыкалась, катаясь по земле у него за спиной. Его неповрежденные и незапятнанные нимилевые латы мерцали, переливаясь в солнечном свете. Взгляд Сибавула, когда он открыл глаза, не столько сосредоточился на происходящем рядом, сколько, казалось, пронзал и поглощал дали. Его свалявшиеся волосы образовали подобие клетки, прутья которой, спускаясь вдоль лба, несуразно переплелись с бородой. С ничего не выражавшим лицом он вытянул из ножен палаш своего отца и бросился на бледнокожих созданий, которые тут же вздыбились волнами, пытаясь бежать прочь от укоренившегося в нем ужасающего Аспекта.