В каком-то смысле – он знал, что так и будет, с самого начала.

Во всяком случае, с момента распечатывания гробов Мардонотавра.

Смешное могущество Астерия… Со своим мутноватым камнем в руках он был похож на злого зайца, размахивающего горящим факелом, который вот теперь-то сумеет разогнать всех плакачей, волков и махогонов… а что лес сгорит – так не беда. Этот сгорит – вырастет новый. И Мардонотавра он поднимал себе в услужение, не зная того, что безумный зверь послушен недолго.

Что ж. Поднять – оказалось просто. Авенезер видел это издалека, глазами других. Среди блюстительниц гробов нашлась тогда одна, добровольно выдавшая ключи. Астерий и не заметил ничего необычного, а он, Авенезер, почувствовал тревогу, но не понял истока тревоги. Сейчас, вспоминая, он догадался, что тревогу внушала именно блюстительница – и именно своей необъяснимой готовностью к отдаче всего. Потому что – кто-то стоял за нею, прячась в глубоком мраке…

Тогда он – почувствовал, не поняв.

Теперь – понимал, ничего не чувствуя.

Он мог всё. Он знал всё, он провидел будущее, он мог повелевать живым, умершим и тем, что никогда не жило. Но только – не выходя за плоскость мира. Даже с чудом полёта не добраться до неба.

Или же чужая воля ему мерещится, а дело лишь в том, что сейчас ему просто страшно? Страх нового преображения сходен со страхом смерти, но острее – равно как и жизнь острее смерти. Острее, но площе. Смерть же тупа, медленна, глубока. Поэтому мёртвые недружелюбны.

Босой, оборванный, он шёл по улицам Столии, ставшим сценой вертепа.

Две молодые женщины подошли к нему, не узнавая. Одна вымазана была жирной чёрной краской, вторая – грубо разрисована под зверя. Короткие, с отрезанным подолом, мокрые платья не скрывали ничего. Ветер нёс дождь и снег вперемешку, но женщины даже не ёжились.

Вымазанная чёрным спросила его на непонятном языке, и на этом же языке он ей ответил – не зная, что. Обе захохотали грубыми хриплыми голосами. Потом вторая, раскрашенная полосами и пятнами, тронула его пальцем и с удивлением на палец посмотрела. Показала палец подруге. Та тоже ткнула Авенезера в плечо. Да, он был чёрный. Почти такой же чёрный, как и она, измазанная жирной сажей, но его краска не стиралась и не пачкалась. Они хотели знать, чем это он так хорошо покрасился.

Он что-то рассказал.

Они ушли, покачивая головами и пересмеиваясь.

В переулке четверо солдат били кого-то невидимого. Невидимка был сильный, но большой и неповоротливый. Иногда он отталкивал обидчика, и тот отлетал к стене.

Женщина со свечой в руке прошла мимо них. Издали казалось, что это та самая блюстительница гробов – фигура, походка, волосы – но нет: лицо древней ведьмы, ведимы… морщинистое, как кора. И – ни малейшей тревоги от неё, ни малейшего следа соприкосновения с тайной запечатления…