Юноша пересёк трупный вал и оказался в лагере. Он шёл и заглядывал в глаза выжившим, чувствуя их страх, гнев, мольбу, горечь. Безразличие. Многие погибли духовно, хотя продолжали дышать. Внутренний огонь может угаснуть в сырости и мраке, когда надежды больше нет, а жизнь слишком мучительна. Такова она, высшая форма отчаяния.

В центре лагеря обосновались монахи-яковиты. Их коричневые хабиты с изумрудными поясами давно превратились в бурые от крови обноски, смрадные, кишащие вшами, местами сросшиеся с кожей. Измученные и истощённые, эти братья блюли обеты: исцелять, облегчать страдания, провожать умирающих. Дарованная им свыше сила не могла справиться с мором, но яковиты продолжали служение. В продуваемом всеми ветрами госпитале под полотняными навесами, они ходили между лежанками словно призраки, давая угасающим воду. Во имя спасения великого множества все эти люди были обречены.

Обадайя встал среди ужаса и уныния, среди смерти и смрада, огляделся. Он прозревал намного больше, чем его бывший наставник, следил не только за духами природы, но и за многими злыми тварями, пришедшими на пир мучений. Среди людей скользили смертные тени, отделявшие души от тел, хватали свою добычу демоны Пекла, возносили праведников светлые ангелы.

Он видел среди миазмов бледную женщину. Высокая, худая, сонная, с восковой кожей, блеклыми глазами и влажными как при лихорадке волосами. Она стояла там, не далеко и не близко, босыми ногами в грязи и кровянистой жиже. Облачённая в мужское платье, – камзол, сорочка, жилет и бриджи, – всё белое и влажное, слегка заплесневевшее словно от дурного хранения. Женщина держала за спиной торбу и спокойно взирала на юношу. Ей было известно, что сейчас произойдёт.

– Здесь тебе больше места нет, – сказал он.

– Делай, что должен, богоизбранный, – ответила та, что звалась Сеятелем, и носила в торбе все болезни земные.

Обадайя поднял очи горе и провозгласил:

– Господи! О милосердии молю! Об очищении и возрождении молю! Об изгнании скверны молю! Господи, услышь нас, о Господи!

Пасмурное небо стало светлеть, серые тучи расходились, открывая путь солнцу. Теплеющий воздух наполнялся звоном невидимых колоколов, пелись хоралы и всюду торжествовала жизнь. Те, кто умирал, наполнялись силой и поднимались, а те, кто уже умер, сыпались прахом.

Глядя на всё это, Сеятель улыбнулась и свистнула. На зов хозяйки примчалась лошадь, – пегая кобыла, тощая, измождённая, с жижей, капающей из ноздрей и беззубого рта, полуслепая, битая оводами, изъязвлённая. Женщина вскочила на облезлую спину Поветрия и поскакала прочь.