Ему-то что, прохлаждается все лето в этой пещере, подумал Оберон.

Из громовых раскатов выбился ритмичный стук большого басового барабана, долетавший издалека, с юга. Народу на улицах прибавилось; люди то и дело оглядывались, то ли чуя какие-то великие события, то ли возвещая о них. Мигая синими огнями, по улицам и переулкам носились полицейские машины. Среди прохожих, которые — что подбодрило Оберона — беспечно сновали по самой середине улицы, встречались одетые в пестрые свободные рубашки, как было принято среди сторонников Айгенблика; вместе с другими, в темных очках и узких костюмах и как будто со слуховыми аппаратами (хотя вряд ли это были слуховые аппараты), пестроблузочники, оживленно жестикулируя, обсуждали что-то с потными полисменами. В окружении смуглых и чернокожих зевак и фотографов прошествовал в северном направлении джазовый оркестр с переносным барабаном — контрапунктом далекому басу. Его ритм поторопил переговорщиков. Полицейские, в шлемах и при оружии, судя по всему, не знали, что делать, и вроде бы слушали команды людей в костюмах. Вновь, еще отчетливей, прокатился гром.

С тех пор как Оберон поселился в Городе или, по крайней мере, начал подолгу наблюдать толпу, ему пришло в голову, что люди — во всяком случае, Горожане — делятся на несколько четких категорий, причем не по физическим, социальным или расовым признакам, хотя и те, и другие, и третьи помогали установить принадлежность к той или иной категории. Оберон не мог бы назвать точное число категорий или строго их определить, даже не вспомнил бы, не имея образца перед глазами; но он то и дело говорил себе: «А, этот из таких-то». Безусловно, искать Сильвию было тем сложнее, что, при всей ее непохожести и неповторимости, она принадлежала к некоему смутному разряду, и, Оберону на муку, в Городе то и дело встречались ее подобия. Многие женщины, которых он принимал за Сильвию, не были даже на нее похожи. И тем не менее это были ее сестры, и вид их причинял Оберону большую боль, чем вид слегка подобных ей jovens[344] и lindas[345] — такие следовали сейчас за оркестром, приплясывая и опираясь на стройные мускулистые руки кавалеров и эрзац-мужей. За ними показалась более многолюдная толпа довольно респектабельного вида.

Это была прилично одетая публика, шагавшая в ногу: широкогрудые черные женщины в очках и с жемчужными ожерельями, мужчины, среди которых было много тощих и сутулых, в скромных шляпах с загнутыми полями. Оберон часто задумывался о том, как большие и толстые черные женщины умудряются к старости приобрести лица, какие обычно бывают у худых людей: обтянутые кожей, суровые и жесткие, словно высеченные из гранита. Всю ширину улицы занимало полотнище на шестах, в нем прорезали дырочки-полумесяцы, чтобы оно не превратилось в парус и не унесло их прочь; выделенные блестками буквы складывались в слова: ЦЕРКОВЬ ВСЕХ УЛИЦ.